Из литературного наследия

Грэм Грин

Дух безгрешности

Рассказ

Взяв с собой Лолу, я совершил ошибку. Я понял это сразу же, как только мы сошли с поезда на небольшой сельской станции. Лучше всего о детстве вспоминается по вечерам. И осенью. А ее сияющее весельем лицо, да еще сумочка, в которой свободно болтались наши «вещи» на ночь, никак не гармонировали с ветхим амбаром, примостившимся по ту сторону узкого канала, рядком фонарей на холме, афишами с рекламой старого фильма. Но она сама предложила: «Поедем за город?» И первым, что пришло мне в голову, был Бишопс-Хендрон. Я решил, что сейчас меня там уже никто не узнает. А того, что воспоминания нахлынут на меня самого, я предвидеть не мог.

Даже старик носильщик на станции затронул какие-то струнки...
Я сказал:

— У входа наверняка стоит извозчичья ка­рета.

И она там действительно стояла, хотя я ее заметил не сразу, увидев сначала две машины такси и успев подумать: «Прогресс и до этих мест добрался». Было уже довольно темно, и прозрачная осенняя дымка, аромат влажной листвы, запах воды в канале — все мне было поразительно знакомо.

— Почему ты выбрал это место? — спросила Лола. — Здесь так мрачно.

Не стоило даже трудиться растолковывать ей, почему у меня было на этот счет иное мнение. Ведь, скажем, вон та куча песка у воды лежит там испокон веку (когда мне было года три, она мне казалась тем, что люди называют «приморьем»). Я взял у Лолы сумку (которая, как я уже говорил, была практически невесома: чистая условность, поддельное доказательство нашей солидности) и предложил:

— Прогуляемся?

Мы прошли по коротенькому горбатому мостику и миновали здания богадельни. В возрасте пяти лет я видел, как в один из этих домов вбежал взрослый мужчина, собиравшийся совершить самоубийство. В руке он держал нож, а следом за ним по лестнице гурьбой неслись соседи.

Лола промолвила:

— Никогда не думала, что сельская местность выглядит так.

Эти здания богадельни были очень уродливы — эдакие крохотные серые коробки. Но их-то я помнил лучше всего на свете. Когда мы шли мимо них, я словно музыку слушал.

Однако следовало объяснить все Лоле. В том, что она здесь не родилась, ее вины не было. Мы прошли мимо школы, церкви и завернули на ста­рую широкую Хай-Стрит. Воспоминания о первых двенадцати годах моей жизни были связаны с этой улицей. Не окажись я здесь снова, я бы так и не узнал, насколько сильные эмоции мне доведется испытать: ведь годы моего детства не были такими уж счастливыми или несчастными, это было ничем не примечательное время. Но сейчас, когда из рощи тянуло дымом костров, когда от каждого черного влажного камня брусчатки меня обдавало холодом, я осознал, какое именно чувство охватило меня здесь, будто взяв в плен. То был дух безгрешности.

Я сказал Лоле:

— Здесь есть неплохая гостиница, мы сможем там отлично выспаться, вот увидишь. Поужинаем, выпьем — и отправимся отдыхать.

Но беда была в том, что мне страшно хотелось побыть одному. Все эти годы я сюда ни разу не приезжал. Я даже не подозревал, насколько живы были воспоминания детства. То, о чем я, казалось, давно позабыл — эта куча песка, например, — возвращалось ко мне, неся с собой возвышенное и щемящее чувство невосполнимой утраты. Я был бы счастлив в одиночестве побродить по этому крошечному городку грустным осенним вечером, подбирая нити ассоциаций, связанных с тем периодом в моей жизни, когда мы богаты одним — нашими надеждами. Если я приеду сюда снова, чувство будет уже не то: я не смогу отделить эти места от образа Лолы, которая к ним не имела ни малейшего отношения. Так случилось, что мы и познакомились-то всего за день до приезда, в баре, — просто понравились друг другу. Лола была очень недурна собой; пожалуй, мне хотелось провести ночь именно в ее обществе. Но с моими воспоминаниями она не гармонировала никак. Лучше бы мы отправились в Мейденхед. Тоже, между прочим, сельская местность.

Гостиница оказалась не совсем там, где я ожидал ее увидеть. На ее месте стояла ратуша, рядом — новый кинотеатр с куполом в мавританском стиле и кафе, и еще — гараж, которого я никогда не видел. Я не помнил и о том, что дорога здесь сворачивала налево и вела вверх по склону, застроенному коттеджами.

— Кажется, в мое время этой дороги не было.

— В твое время? — переспросила Лола.

— А я не говорил тебе? Я здесь родился.

— Тебе, должно быть, приятно, что ты привез меня сюда, — сказала она. — Видно, когда ты был мальчишкой, ты мечтал провести здесь ночь с женщиной.

— Да, — ответил я.

Конечно, она была ни в чем не виновата. Девушкой она была первоклассной. Мне нравился запах ее духов, оттенок губной помады. Эта поездка должна была обойтись мне недешево: пятерку я отдам Лоле, оплачу несколько счетов, что-то уйдет на еду и выпивку. Но я ничуть не жалел о предстоящих расходах.

Мы остановились в том месте, где дорога уходила вверх. Какое-то воспоминание мучило меня, ворочаясь в мозгу, но оно так и осталось бы не­распознанным, если б в эту минуту вниз по склону не стали спускаться дети — целая толпа детей, озаренных в морозном воздухе сиянием фонарей. Голоса их звучали резко, пар клубами вырывался изо ртов. У них у всех в руках были холщовые сумки, на некоторых красовались вышитые инициалы. Ребятишки были одеты, как на парад, и немного смущены. Девочки держались отдельной группкой. При взгляде на них на память приходили ленточки для волос, до блеска начищенные ботинки и размеренное теньканье пианино. И я тут же понял, вспомнил: они шли с урока танцев, как и я когда-то, возвращались из ма­ленького квадратного домика, стоящего выше, на склоне холма, — к нему еще вела дорожка, усаженная рододендронами. Как же мне хотелось в этот момент, чтобы Лолы не оказалось рядом! Она была здесь совсем не к месту. И еще я вдруг подумал: «Чего-то все-таки в этой картинке недостает», и какое-то неуловимое, беспокойное чувство возникло в глубине моего сознания.

Мы несколько раз заказали в баре спиртное, но до того часа, когда здесь обычно подавали ужин, оставалось еще минут тридцать.

Я обратился к Лоле:

— Тебе ведь не хочется шататься по этому городку, верно? Если ты не против, я выскочу минут на десять, взгляну на знакомые места...

Она была не против.

В баре, кроме нас, сидел еще один мужчина из местных, скорей всего, школьный учитель. Он явно помирал от желания угостить Лолу выпивкой. Я видел, как он завидует мне, понимая, что я привез эту девушку из города всего на одну ночь.

Я зашагал вверх по склону холма. Поначалу мне попадались сплошь новые строения. Я бросал на них обиженный взгляд. Ведь они засло­няли мне поля и ворота, которые я, надо полагать, хорошо помнил. Ощущение было такое, будто я разложил географическую карту, намокшую в кармане и оттого слипшуюся, и вот теперь целые участки местности на ней отсутствовали. Но на полпути к вершине холма я действительно увидел дом и бегущую к нему до­рожку. Возможно, уроки давала та же самая пожилая дама. Детям свойственно преувеличивать возраст взрослых. Тогда ей, по-видимому, было не более тридцати пяти. До меня донеслись звуки пианино. У нее была прежняя работа, и расписание занятий тоже не изменилось. Дети младше 8 лет: с 18.00 до 19.00. Дети старше 8 и младше 13 лет: с 19.00 до 20.00. Я открыл калитку и сделал несколько шагов по направлению к дому. Память моя уси­ленно работала.

Не знаю, что послужило толчком к этой мысли... Скорее всего, сама осень, холодные, мокрые, промерзшие листья — но не пьеска, исполняемая на пианино: в мое время играли другое. Я вспомнил ту девочку. Мне не нужна была фотография, чтобы четко представить черты ее лица. Она была на год старше меня — кажется, ей вот-вот должно было исполниться восемь. Я любил ее так, как никого и никогда больше не любил в своей жизни. Во всяком случае, над отношениями между детьми смеяться мне не приходилось. Дело в том, что детская любовь обречена на неудачу, разлуку, потому что не знает и не может знать полного удовлетворения. Мальчишкам свойственно выдумывать небылицы о домах, охваченных пожарами, о битвах, о заброшенных обязанностях, что призвано возвысить их в глазах возлюбленных. Но они никогда не говорят о... женитьбе. Не говорят, потому что и так ясно: она невозможна. Страданий эта ясность, однако, еще никому не сократила. Я помнил, как мы играли в жмурки на днях рождения, как мне хотелось поймать ее, невозбранимо притронуться к ней, обнять. Но мне это так ни разу не удалось: она всегда убегала, увертывалась.

В течение двух зим, раз в неделю, я торжествовал триумф: мы были партнерами на уроках танцев. Но этот опыт обернулся для меня настоящей трагедией, когда после одного из последних зимних занятий она объявила, что в следующем году переходит в старший танцевальный класс. Рушилась моя единственная возможность находиться с ней рядом! Я чувствовал, что тоже нравлюсь ей, но выразить это друг другу мы были неспособны. Я продолжал ходить на ее дни рождения, она — на мои, но мы даже ни разу не вернулись домой вместе после уроков танцев. Это казалось нам нелепым и, по-моему, просто не приходило в голову. Я всегда присоединялся к компании крикливых, насмешливых мальчишек, она отходила к держащимся в сто­ронке кучкой девочкам — и все мы расходились по домам.

Мне стало холодно в сыром туманном воздухе, я поднял воротник пальто. Пианино наигрывало мелодию из старого эстрадного шоу К. Б. Кокрана. Стоило ли ехать в такую даль, чтобы оказаться здесь наедине с Лолой? В безгрешности, в самом этом ощущении есть нечто такое, с чем расстаешься неохотно. Сейчас, когда девушка перестает мне нравиться, я в любой момент могу купить себе другую. А тогда, в те годы, лучшее, на что я был способен, — это написать записку страстного содержания и протолкнуть ее в щель (поразительно, как заработала моя память) в одном из столбов, на которых держалась калитка. Однажды я рассказал ей об этой щели. Я был уверен, что рано или поздно она сунет туда пальцы и найдет мою записку. Ин­тересно, что я мог написать ей тогда? Мне подумалось, что в те годы не очень принято было пространно выражать свои эмоции. Но это вовсе не означало, что выражаемые чувства были беднее нынешних. Я вспомнил, что едва ли не каждый день проверял, на месте ли моя записка. А потом уроки танцев подошли к концу. В следующую зиму я, должно быть, уже обо всем позабыл.

Я вышел, закрыл за собой калитку и поискал глазами щель. Да, все было по-прежнему. Я сунул в нее палец. И там, надежно укрытый от непогоды и, казалось, от самого хода времени, покойно лежал обрывок бумаги. Я вынул его и развернул. Затем я зажег спичку, эту крошечную искорку тепла в океане тумана и тьмы, и в ее неверном свете увидел… То, что я увидел, потрясло меня: это был мерзкий, непристойный рисунок. Ошибки быть не могло: под детским, угловатым изображением мужчины и женщины стояли первые буквы моего имени и фамилии. Однако, в отличие от пара у детских губ, холщовых сумок, влажных листьев, кучи песка, этот клочок бумаги не вызвал у меня никаких воспоминаний. Да я попросту не узнавал его. Подобные фантазии могли возникнуть разве что в голове какого-нибудь грязного бродяги, и место им было на туалетной стене. А я, я помнил только чистоту, силу и боль моей страсти, моей любви.

Мне показалось, будто меня кто-то предал. «В конце концов, — подумал я, — Лола не такой уж лишний здесь человек».

Но лишь позднее той ночью, когда она отвернулась от меня и уснула, до меня по-настоящему стало доходить, в чем заключалась безгрешная сущность моего детского рисунка. Давным-давно я был убежден, что изображаю нечто, полное особенного и возвышенного смысла. И лишь сейчас, отягченный тридцатью годами прожитой жизни, я счел этот рисунок неприличным.

Перевод с английского Сергея Николаева

добавить комментарий | комментарии (нет)