demo003

Критика

Нина Огнева, Эмиль Сокольский

НА ПОЭТИЧЕСКОМ ПЕРЕКРЕСТКЕ

Виртуальный диалог

Сокольский: «В «Перекрёстке» встречаются неподметённые улицы…»

Огнева: «Вот где вам, критикам, раздолье!

Н.О. – …Ура! Вышла «книга века»!..

Наконец-то у меня в руках «книга века» – поэтический сборник «Перекрёсток», составленный Валерием Рыльцовым. Семь поэтов, членов Союза российских писателей, живущих и творящих в Ростове. Примерно по 800 строк от каждого. Дизайн в норме, обложка культурная. Авторы – по алфавиту, как и в книжке: Г. Буравчук, Л. Григорьян, Надя Делаланд, Н. Огнева, В. Рыльцов, С. Сущий, Э. Холодный. Когда Рыльцов рассказал мне о своем замысле, я предложила привлечь еще двух поэтов – Юрия Фадеева и Екатерину Гонзалес. Но Валерий настоял на своём варианте. Мне жаль…

Э.С. – …Есть о чём поговорить…

Упомянутые Вами авторы – фигуры вполне достойные. Есть о чём поговорить. Прежде всего – Сущий. Мне нравится тот летучий, с претензией на изящество, стиль, которому он следует, но только на первый взгляд, пока не вчитываюсь. А как вчитываюсь – появляется тягостное ощущение третьего сорта; стилистические погрешности рассыпаны по всему тексту. Я вынужден рассматривать его стихи как подделку, и потом построчно Вам всё объясню…

Н.О. – …Сущего без внимания оставить невозможно…

…Сущий делается мне всё более интересным хотя бы потому, что о нём часто слышу: автор побуждает к спорам, разговорам и пр. Значит – что-то в нём «работает». Я с Сергеем как с поэтом и прозаиком более-менее знакома. В текстовой неопрятности его упрекают все кому не лень. Предполагаю – для Сущего это некий принцип: вот так писать что ни попадя, без оглядки, а получается – поэзия, хоть текстово и безобразная. Это часто привлекает некой «интимностью» – человек, спросонку одетый кое-как, иной раз смотрится таким милым и близким, несмотря на явное нарушение этических и эстетических условностей. Общее впечатление от стихов Сущего у меня позитивно. Ваше право – поддержать, разгромить, подвергнуть анализу... ну – всё, что угодно. Но без внимания поэзию Сущего оставить невозможно. А даже если и проигнорируете, от него не убудет – он известен, в столице – немножко, а в Ростове один из наиболее часто упоминаемых авторов.

Вероятно, бесполезно убеждать Вас, что подвергать жёсткой критике следует дурно пишущих, но широко рекламирующих себя авторов, а говоря о произведениях талантливых – подчёркивать их достоинства…

Э.С. – …Ему есть над чем работать …

Дело за примерами, которые я приведу! Настаиваю, что я хотел бы выступить не критиком, а читателем, о котором мечтает каждый, пишущий стихи, – т. е. ЧИТАЮЩИМ читателем, чутким и переживающим. Итак, я говорил уже о том, что мне симпатично письмо Сущего. Когда-то я горячо рекомендовал его «сюиту»

________________________________________________________________

ОГНЕВА Нина Сергеевна – автор поэтических сборников «Поэзия», «Ни серебра, ни злата», «Никого нет», «Я жду». Член Союза российских писателей. Живет в Ростове-на-Дону.

СОКОЛЬСКИЙ Эмиль Александрович – автор публикаций об исторических местах России. Печатался в журналах «Слово», «Встреча», «Театральная жизнь», «Аврора», «Дон» и др. Лауреат премии «Ковчега» (2005).

из пяти (или шести, семи?) стихотворений в журнал «Дон», сам подготовил материал к печати. Правда, превратил его в триптих, чтобы не портить впечатления: не всё было безупречно. Смотрю эти, «перекрёстковые», стихи: то же быстрое скольжение, непринуждённые амжамбманы, и т. д. Приятное узнавание знакомого стиля – разумеется, узнавание не Сущего, а этой манеры, которую он лихо и вдохновенно взял на вооружение. Значит, Сущий должен бы меня вдохновить, а не лишь эксплуатировать усвоенное. А вот не вдохновляет, поскольку я вижу – подделку. Дело не в непонимании; стихи подчас и не обязательно понимать. Допустим, я не «успеваю» за ранним Пастернаком, за поздней Ахмадулиной, но я верю им: ПРАВДА – в самом строе их стиха. В Сущего, пока не вчитываешься – вроде всё симпатично, но вчитаешься – и возникают претензии, отбивающие желание верить ему как поэту. Может, я не прав? Судите сами. Сразу скажу, что с пунктуацией в текстах положение катастрофическое (может быть, вина корректора).

«Когда ты коммерсант, я говорю: ...» – не особо удачная конструкция. «Когда из сотни (?) русских (?) слов твоих...». Далее ненужная запятая, но если убрать и её – получится всё как-то сильно расшатано... Вот вам и признак версификаторства! В Поэзии такое невозможно. «Книжкою, которую листаешь вместо ветра» – это я слышал ещё по радио, тут же с огорчением отметив глухоту автора. Стилистически неряшливо: «книжку листаешь, а не ветер»! А если – «не ветер, а ТЫ листаешь», – то надуманно, ненужно, банально. Где «слова в лучшем порядке»? «Коленей материнских два овала» – та же литературщина, к тому же дурновкусие: сравнение приблизительно, грубо. Потом, это уточнение – «два»... «Висят глаза её» (то есть два окоёма вселенной) – считаю также дурновкусием: натуралистично, с садистским оттенком. Не для стихов. «А в полдень книга выпадет из рук (зпт. убираю) Уснувшего на перевале лета». Из рук уснувшего? На перевале лета? Тут уже вроде С. Михалкова: «Мудростью данная сила народная». Но Михалков-то ведь уже сам плохо понимает, что пишет, у правительства же ухо туго.

«Триптих»: «был», «стал» – слова вынужденные, поставленные для размера. Вообще, подобных необязательных слов у Сущего многовато… «Родственных с огнём» – так грамотно? Вроде бы правильно – «родственных огню». «…Речь не об одном и том же месте» (нарочито-искусственное дополнение), «понятные так мало», «не мешают нашему вопросу / Ответом скучным, точками над ё», «ни один прийти не смог» (неясно: может, дойти?), «познавший мысль так редко БЫЛ МЫСЛИТЕЛЬ»... Далее. «За ливнем растворится Домик...». Ну, ещё – «на лавочке ОДНОЙ», «лазурный нимб над САМОЙ головой», «Горький, как перец, отечества дым» – ничего ж себе, припечатал… В общем, много чего и другого. Рифмы есть откровенно слабые. Понимаю, что молодым (т. е., условно, 20-60-летним) нужна похвала, поддержка. Но Вам говорю открыто, и, если что, мой текст можете не держать в секрете от Сущего, да и хоть от кого ещё. Я позитивно отношусь к его творчеству, но убеждён, что работать есть над чем. Иначе поэту можно заснуть, т. е. шпарить по накатанному (Наум Коржавин называет это инерцией стиля).

Н.О. – …И всё же – следует верно «выставлять планку»…

Мне кажется, пытаясь честно рассматривать поэтический текст с точки зрения критика, следует верно «выставлять планку». А определить уровень – ступеньку, терраску, на которой, находится автор, можно только в том случае, если обозреваешь лестницу «от подножий до вершины» (строка из Сущего). Великих поэтов Вы читали, отличных поэтов читали, хороших поэтов тоже, грамотных версификаторов – разумеется… Но вряд ли Вы в достаточном количестве, в широком ассортименте, притом – внимательно, не поверхностно читали никудышных стихотворцев и технически неподготовленных авторов, обладающих, однако, некоторым потенциалом. Я вовсе не предлагаю Вам искусственно сравнивать того же С. С. с очевидно дурными стихотворцами. Просто, когда не брезгуешь внимательно и дотошно читать слабых авторов, происходит тарировка шкалы. Принципы оценочного подхода несколько изменяются естественным образом, но не в сторону снижения или завышения требований. Оценочный механизм приобретает подвижность, гибкость. Об С. С. конкретно. Да, я согласна, очень небрежно пишет. Здесь нужен не критик, а редактор («редактор разговорного жанра»). То есть – не править текст, что было бы приемлемо в прозе, а «поговорить». Но автор взрослый человек, доктор философии, множество книжек стихотворных, прозаических. Независимость мышления, восприятия, изрядное число поклонников, симпатизирующих читателей (я в том числе). Вообще, в наших условиях критика хоть сколько-нибудь достойных авторов напоминает мне ситуацию из какого-то романа: врач, рискуя своей репутацией, использует новый, не апробированный метод лечения и спасает от смерти совершенно безнадёжного больного. Родственники же пациента подают на врача в суд, обвиняя его в том, что он «оставил кормильца семьи инвалидом». Да нечеловеческих трудов в наших условиях стоит писать и качественно, и талантливо, и «с душой», и не фальшивя ни в единой ноте, и много, и «расти», а не деградировать, и по вкусу каждому, и вежливо стерпеть, когда рядом вовсю нахваливают чуть «подросшую» (а то и крепко «подредактированную») невежественную бездарность, а тебя – по рукам, по рукам, по рукам. Впрочем – это мои эмоции. Критик, вероятно, должен быть беспристрастным.

Э.С. – …А собственно – что такое «местный» поэт?..

Поверьте, я не сноб и считаю, что снобизм – признак дурного вкуса. Просто я ценю время, ценю поэзию, и хочу читать лишь то, что достойно таковой называться. Меня столь же не волнует гладкое версификаторство, сколь и неряшливые стихи. Но согласитесь – неряшливость блоковских, есенинских строчек (могу привести наизусть примеры), косноязычие Пастернака и Лёни Губанова (знаете такого мощного питерца?) – не то, что косноязычие, скажем, Сущего. Затем, фраза «это не мой поэт» – вовсе не идентична фразе «неряшливый поэт», или «делающий», конструирующий стихи, не оплаченные глубоким чувством, переживанием.

Н.О. – …Препарировать – лишь при достаточной профессиональной подготовке…

Я не так горячо отношусь к подобным явлениям. Возможно, именно потому, что читывала в последние годы много разноуровневых по качеству и содержательности «местных» стихотворных произведений. До сорока лет мне было непонятно (как Вам теперь): зачем я должна читать горы поделок от литературы, публикуя которые авторы, очевидно, удовлетворяли свои амбиции: «Меня НАПЕЧАТАЛИ! Я НАСТОЯЩИЙ ЖИВОЙ ПОЭТ!». Потом по необходимости (сперва из вежливости) ознакомилась с текстами многих новых знакомых – профессиональных литераторов, членов Союзов писателей и «нечленов». Впечатления были самые разнообразные и, я бы сказала, парадоксальные. Ужаснулась собственному прежнему максимализму и провинциальной самонадеянности: всерьез, вслух я «критиковала» за просчёты и недоработки и Цветаеву, и Пастернака, и классиков 19 века, и уж конечно – своих современников, лучших из них. Стыдно вспоминать об этом! Пропасть оказалась чудовищно глубока и широка, это не пропасть была в геолого-географическом смысле – межпланетные расстояния и бездны! Разумеется, критик, а скорее – литературовед имеет право препарировать и произведения авторов «звёздной величины». Но лишь при достаточной профессиональной подготовке, наличии необходимых инструментов, в соответствующих условиях (освещение, вентиляция, защита от проникновения чужеродных микроорганизмов и посторонних веществ на прозекторский стол) и т. д.

Э.С. – …«Разочарование» предполагает изначально доброе чувство…

Да что я на Сущего напал!.. Может быть, потому, что впервые вдумчиво его прочитал и испытал разочарование. Заметьте – разочарование. Разочарование предполагает изначально существовавшее доброе чувство. Т. е. мне было душевно-приятно, что есть такой талантливый поэт Сущий, стихи которого гораздо интереснее, чем его проза – крайне стилистически неопрятная. Он мне подарил свою «календарную» книгу, я её с радостью принял, а как начал читать – стал размышлять: кому же её сплавить? А лучше бы никому, чтобы никто не тратил на неё время и не знал о ней. Однако – разочаровал меня поэт Сущий, выдуманная у него поэзия, лихо-подражательная, самопальная какая-то... Хобби.

Н.О. – …Пространство Сущего не заимствовано…

А я перечитала Сущего, и продолжаю придерживаться прежнего мнения: несмотря на технические недоработки, Сущий – поэт, пространство его не заимствовано, и я с лёгкостью втекаю в него. Кстати, я как-то написала Сущему о Сущем, могу прислать – это не личное письмо. Но, мне кажется, язык, которым оно написано, будет Вам не вполне понятен. Однако же – почитайте…

Вот выдержки из письма к Сущему, в котором я несколько своеобразно (но правдиво) выразила свое отношение к его поэтическому творчеству:

«…У Вас изумительное ПРОСТРАНСТВО. В нём полностью живёшь, органичность Вашего письма порождает некую субстанцию, сходную с виртуальным атмосферным слоем сгущенного воздуха, обтекающего поверхность земли на умеренном расстоянии от почвы. Субстанция имеет опалесцирующие свойства, пружинит слегка, в процессе передвижения по ее поверхности (с некоторым заглублением стопы, зависящим от скорости передвижения и шагового толчка), обнаруживается, что «воздух» здесь формируется в стереометрические тела, имеющие в своей основе совокупность плоскостей (параллелепипеды, призмы, пирамиды), в отличие от газов обыкновенных, которые, будучи заключены в эластичную оболочку, тяготеют к сферической форме. Хотя местами и встречаются дырки, в которые проваливается нога. Вероятно, именно это расстраивает В. Р. Он готов к любым, даже самым хитроумным поворотам, вплоть до лабиринта, но на достаточно ровной филологической поверхности. Замечательно Ваше «Замерзает стекло...». Два эти слова – уже стихотворение…»

Я снисходительно принимаю текстовую неопрятность в стихах С. С., поскольку предпочитаю небрежно одетого симпатичного человека отутюженному костюму, облегающему пустоту или чего похуже. Делать же замечания «поправьте воротничок, завяжите шнурок, отмойте чернила с уха» и пр. индивиду взрослому, зрячему, имеющему под рукой зеркало – бесполезно, а не только неэтично…

Э.С. – …Наши авангардисты начинают с авангарда…

…Ну не хочу я читать поэта, который плохо владеет литературной речью! Это утомляет мой мозг, замутняет его. Может быть, потому, что я действительно много читал (и читаю) хорошего. И какой смысл изучать «местного» поэта? Что такое вообще «местный» поэт? Вот Борис Чичибабин – удивительный поэт, со своей интонацией – жил в Харькове. Но он не «харьковский» поэт, он – поэт. А всех местных поэтов не перечитаешь. Сущий для меня – местный поэт. Кстати, мне очень интересно: с чего он начинал? Сразу нацелился на эту манеру? Если так, то это напоминает мне современных авангардистов. Ведь ТЕ авангардисты были людьми грамотными, широко образованными. Откройте альбом Малевича и увидите, как он мастерски работал в разных стилях, как рос, какие у него импрессионистские картины! Малевичем он стал потом. А многие наши авангардисты сразу начинают с авангарда, поэтому им «легко». Или вспомните эпидемию бродскистов в поэзии: стонать хотелось! Что касается сути: Сокольский не хочет читать эти стихи, и всё тут. Dixi. Рассказ о ситуации с врачом остроумен. Да Бог с ними, с поэтами! Кстати, я бы сказал, что не мешает и пристрастно относиться к некоторым. Например, к тем, кого любишь. Это уж другой разговор.

Н.О. – «Бьёт – значит любит»?

Означает ли это, что «любимому», ценимому поэту следует выставлять счета по самым высоким меркам? То есть – афишировать, обсуждать прилюдно всякий его огрех, любой «ляп»? Конечный результат? – Критик выглядит красиво: он беспристрастен! У него нет «любимчиков»! Но каково «любимому» автору?.. Как Вашу жёсткую критику Сущего расценивать – «бьёт – значит, любит»? Пожалте на экзекуцию – кто следующий?..

Э.С. – …Искренность извиняет лишь начинающих…

Георгий Буравчук. Немногие его хорошие стихи забиваются множеством неуклюже-умственных, везде виден рабочий пот. Банальности, лексические завалы, инверсии... Я надеялся, что, вникнув, пристыжу себя за былые «беглые осмотры». Да, есть искренность, но – искренность извиняет лишь начинающих. Есть и безграмотность: «Если ж по-прежнему пуст Дом, ТЕПЛОТУ ХОРОНЯ» – что за конструкция? Наивное и случайное слово «злостно», штамп «лёгкая зелень беспечного мая». И дальше – без кавычек: …громом тишина разбита, её втоптали в туч полынь; воды, наречённые рекою; без ухищрений, глазомеров разных; ветвей непротивление, ...лёгкое скольжение; как мякотью душистый плод, день полон тишиною; ни отдушины душе, ни места для неё; хоть на свой телесный плен навеки обречён; долго и трудно ещё. Создаётся впечатление, что у автора совсем нет вкуса. «И щепоти любови и веры / Отыскать себе просто не сможешь…» – и это говорит поэт? Да в какое ж такое сверхтрагическое время он жил? Он что, бывал в тюрьмах и лагерях, искалечивших ему жизнь? В ссылке хотя бы? Пережил блокаду? Прошёл войну? Скитался по углам? Обманут и оплёван всеми и вся? Запрещали печататься и публиковать всё, что его душе заблагорассуживалось? Зажимали свободное слово? Он страдал за идеалы? Жил в страхе? Лишился части тела? Потом, упорное декларирование неверия (верю не очень, верю не шибко, – что за туманные формулировки?). Я имею в виду вовсе не атеизм, а именно декларирование, которым, возможно, и объясняется его несостоятельность, нежизненность, грубая, дилетантская «лоскутность» (с моей точки зрения) его творчества. Фет тоже не верил в Бога, но вся его поэзия пронизана божественным восторгом перед жизнью (при куда большем, чем у Г. Б., «трагическом» мироощущении). Это его: «Не я, мой друг, а Божий мир богат». Собственно, откуда взялась поэзия? Из молитвы, заклинания. Поэзия «неверующего» всё равно оказывается сильнее его человеческой установки. Г. Б. сознательно и упорно разрушает в себе эту традицию, это и сказывается на его труде. Вы, я надеюсь, понимаете, что я говорю вовсе не о «ясности» в поэзии. У раннего Пастернака захлёбывающийся восторг, оттого и невнятица, но в таких случаях хочется кричать: «И тем лучше, тем лучше!». Поэзия Буравчука – это камни, которые я должен ворочать непонятно для чего. ...Но есть и отдельные удачные моменты, когда стихотворец скатывается к простоте – и тогда видно, что все заросли его сложностей это попросту бесхозяйственность. Поэту Рыльцову я вкратце выразил своё отношение к творчеству Буравчука, и он с пониманием откликнулся: да, да, я ему тоже об этом говорил. «Говорили мы много, да мало сказали», – гениально обронил Буравчук, и эти слова нужно бы поставить эпиграфом к его творчеству.

Н.О. – …Не могу отделить личность и творчество…

Не могу отделить здесь и сейчас – на грешной земле – личность и творчество знакомых мне по-приятельски стихотворцев. Творчество недавно ушедшего Буравчука неотделимо в моём представлении от его характера, образа жизни, мировоззрения. Прости меня, Господи, но я никогда не была высокого мнения о стихах Георгия. По-человечески я была к нему доброжелательна, впрочем, как и к подавляющему большинству прочих мало-мальски знакомых мне людей. Но стихи его у меня не вызывали симпатии не только по причине их несовершенства. Искусство (в том числе и самого малого уровня) – всегда мною почитаемо, уважаемо, даже если предмет субъективно не близок, не резонирует глубинно. Искусственность, «сделанность» – претит. Даже если напоминает что-то родное и близкое на первый взгляд. Здесь же (в стихах Г. Б.) для меня не нашлось ничего – ни душевной близости, ни уважения к чужеродному, но подлинному, ни отстранённого восхищения…

Э.С. – …Он переложил душу в стихи…

И не нужно виниться перед покойным Буравчуком за суровые оценки, он переложил душу в стихи, а сам просто покинул тело, – биологическая закономерность, хоть и бесконечно грустная.

Н.О. – …Бог и так всё видит…

Здесь я не винюсь ни перед Богом, ни перед Георгием: Бог, как говорится, и так всё видит, в том числе – даже мои потаённые мысли. А Буравчук, ежели ему с того света видно моё отношение к его творчеству и личности, вряд ли может радоваться или огорчаться, обижаться или впадать в самодовольство: ТАМ – либо «райское блаженство», либо «ангельски бестрепетный взгляд» на всё земное-грешное. В том числе на мои суетные размышления. И какие претензии у меня могут быть к ныне покойному автору? Не он один таков. Таковых – большинство: страстно, для некоего внутреннего и внешнего самоутверждения играющих в «писателя». Но, надо сказать, у Георгия в последние годы наблюдался стремительный технический рост. Одно это вызывает уважение. Георгий Буравчук – это редкий пример настойчивого, скрупулезного трудолюбия в части совершенствования своих языковых возможностей – весьма ограниченных еще несколько лет назад. Его слог, на первый взгляд, смотрится тяжеловесным, строки в некоторых случаях попросту труднопроизносимы. Но есть интересный, неожиданный прием, с помощью которого можно выяснить, что здесь – косноязычие, отсутствие музыкального слуха или непривычный языковой строй. Следует прочитать стихотворение вслух. Притом не ленясь активно артикулировать – будто читаешь на чужом языке, отличном от родного по способам звуковоспроизведения. Стихи Г. Б. при описанных условиях не только с лёгкостью, но и с особым удовольствием прочитываются вслух. И тогда раскрываются смыслы, делается наглядным образный, поэтический ряд. Индивидуальность, в конце концов. А уж этого здесь не отнимешь. Буравчука ни с кем не спутаешь. Ему, мне кажется, и на пользу пошла, и, одновременно, навредила тесная многолетняя дружба с Валерием Рыльцовым. У техничного В. Р. было чему поучиться, это позитив. Но в сознании нашего квалифицированного читателя фамилии Рыльцова и Буравчука всегда стоят рядом. А позиция «рядом» автоматически побуждает к сравнению. Сравнение – по качеству текста и накалу страстей, – безусловно, не в пользу Буравчука, а дисбаланс вызывает несправедливые суждения: мол, Буравчук – слабый стихотворец. Но писать хуже Пушкина или Бродского – вовсе не означает писать плохо. Тогда отказать в определении «поэт» придется тысячам блестящих литераторов. Писать менее технично и менее темпераментно, чем Рыльцов, не означает – писать так себе… Сравнение – необходимый, но небезопасный (особенно в критике) способ оценки. Притом, сравнение по рейтинговой схеме порождает конкуренцию. Конкуренция в поэзии, литературе вообще – это, в худшем случае, признак ремесленничества. А в лучшем – ученичества…

Э.С. – …Рыльцов – человек-поэзия, человек-стихи!..

…Рыльцов? – Вы заметили, что я упоминал его имя осторожно, ибо не приступал ко внимательному чтению, а так, пробежал глазами: «Поэзия – набор прелестных фраз», «никого нельзя спасти» – что за чушь, очумел, что ли? Да поэзия – это и есть литургия, спасение души… А вчера дошла очередь и до него, и я сел, взял карандаш, намереваясь отмечать ляпы. И вот как выглядело моё чтение. Итак, ищу ляпы, сопровождая поиски укоризненно сведёнными к переносице бровями. Раз – ляп. Два. Так, так… ага, нашёл! – три… дальше… А дальше я отложил карандаш и уткнулся, не отрываясь, в страницы. Одна, другая… я откладываю книгу и несколько секунд, недвижим, смотрю в пустое пространство. Снова читаю – и снова в пространство… И – снова читаю, нервно почёсывая время от времени затылок и проводя инстинктивно пятернёй по волосам… Это замечательно. Это не человек, пишущий стихи. Это человек-поэзия, человек-стихи. Это человек, для которого поэзия – не нечто «прекрасное», но для которого она – часть жизни, условие её, форма проявления жизни. Страсть, плен, крест, а не «дар Божий» (вот, тоже, придумали выражение…). Ибо дар-то этот – для нас, а не для художника. Может быть, я проявляю себя как максималист, но – таково моё первое впечатление. Тема у Рыльцова не старается проехаться зайцем, не оплаченная глубоким переживанием; ему не до игры в слова, у него пастернаковское отношение к творчеству: «О, если б знать, что так бывает!..», и, читая его стихи, мне не нужно никаких доказательств душевной причастности Рыльцова к тому, что он пишет, меня убеждает сам текст. И как бы выпускаешь, не замечаешь некоторых неловкостей, и его некоторые заимствования – органичны. Они выступают как диалог с другим поэтом, как отсылка к нему, как аллюзия. Например: «То гвозди пригодились. Пригодились» – замечательный приём, в развитие раннего Бродского. Об «эксплуатации» нет и речи. И прощаешь грубую несправедливость строк «Стихами никого нельзя спасти», потому что это стихотворение – глубоко драматичное – идёт от сердца. Поэзия не шуточки. Рыльцову – всё простительно, даже смешная строчка «Чем были в октябре зарыблены пруды» (а чем?.. рыбами же, наверное). Даже чрезмерность «клейко липнет» и придуманность «лиманов ли, болот ли», и совсем мелкая неловкость «рубль на пропой» (в строке читается как «рубель»). То, что «кричит» у других поэтов, Рыльцову сходит с рук. Например: «Если висок высветляет вест» – негладко для уха: «высветляет» льнёт к обоим существительным, так же и «застит сирень погост». А внимание к инструментовке! Как великолепны в этом же стихотворении режущие «Бездною бед обездолен зев, / Ржавью вражды – грудь. / Даже и с грёзами о ферзе...» и т. д., и притом никакой натужности, нарочитости.

Н.О. – …Духовная гравитация существует…

Позвольте сказать откровенно и несколько не особо восторженных слов о предмете Вашего последнего увлечения – Валерии Рыльцове. Именно я своими восхищенными и одновременно горестными возгласами привлекла Ваше внимание к текстам этого поэта. В последние времена я среди наших действующих стихотворцев по качественному уровню ставила его на первое место. О достоинствах поэта Рыльцова – что говорить? – Здесь всё ясно: в большинстве случаев филологически мастерски работает поэт – метафора яркая, мысль страстная, лексика богатая, огрехов и провальных строк – мизер. Но... Ну вот то же, то же самое мерещится (или прозревается?) меж строк, чем и друг-Буравчук грешен был: ис-кус-ствен-ность. Восхищаюсь: ну, молодец, ну как ловко сделано! Ну Рыльцов – да как вырос за последние годы, прямо этакий прыжок в невиданные высоты! Беречь, холить, лелеять такое дарование! Ну, подумаешь, немножко погрешности вкуса встречаются. Ну, не велика беда, что некоторые образы и метафоры недоверие вызывают по части органичности именно для этого поэта – с его лично «прожитым». Ну, где-то страсть уже и в выкрики переходит (ну не может, не может по физиологическим причинам человек столько-то, по-стайерски, пребывать в состоянии страсти – гравитация духовная всё ж существует, даже и для птиц высокого полёта и прыгунов высокого подпрыга). А ведь, что ни говори, Эмиль, – как ни ценно владение словом, сила чувства, музыкальная эстетичность, прочие, прочие составляющие поэтического мастерства, безусловно необходимым, первичным (но не достаточным) компонентом является подлинная органичность состава. Поскольку лишь на основе органического вещества способен существовать подлинно живой организм. В настоящей поэзии стихотворное произведение подобно живому организму. Оно внедряется в сознание читателя и прорастает, ветвится, развивается, вступает с сознанием в сложные взаимосвязи, побуждая его также трансформироваться в соответствии с предложенной программой свободного развития. Изумительно сделанный муляж растения, животного, восковая кукла, не говоря уж о примитивной имитации, могут привлечь внимание, даже поразить и восхитить, но в качестве собеседника годятся разве что сумасшедшему, который самодостаточен, а потому позволяет себе некритичное отношение к проблеме живое-неживое.

Э.С. – …Кто предан слову, не предаёт его…

Со стихами Рыльцова я впервые познакомился году приблизительно в 1997-1998-м, его подборка в газете «Дар» почему-то не запомнилась, может быть, отпугнуло чудовищное заявление – по смыслу что-то вроде: «Люди теряют веру не потому, что времена атеистические, а лишь разуверившись в богах». В конце концов, ведь у поэзии нет бросовых детей (это выражение душевно-тонкого критика, псковича Валентина Курбатова); кто предан слову, не предаёт его, того оно всё равно «вывезет», – особенно если его коснётся страдание. Скажу больше: вот, говорят всё время – Пушкин погиб, Лермонтов погиб и т. д. Виним время, других, себя: эх, если б! Да ерунда всё это. Разве можно спасти человека, если он живёт внутри себя и его срок ограничен! Как говорит Юрий Кувалдин, никто никого не может спасти, ни врач больного, ни больной врача. Все будут в могиле, кроме художников – тех, кто обеспечены в сфере духа. Вон сколько написано литературоведами о бытовухе, и как мало о метафизике текста, о бессмертии писателя в тексте! Скажу поопределённее. Рыльцов пишет сердцем, и впечатление такое, что он пишет как живёт, пишет как дышит. Оттого и воздействие на меня как на читателя. Он мастерски работает со словом, бесконечно выявляя его выразительные способности, заставляет играть его в оправе других слов; но сколько же можно эксплуатировать драматическую тему, сколько можно превращать стихи в свалку, куда можно вывалить весь накопившийся негатив?

Н.О. – …Творцу соревновательность чужеродна…

Я не исключаю, что здесь сыграла роль конъюнктурность темы «трагическая судьба поэта». Были и примеры для подражания. Не буквального – по стилю, мелодике и пр., а именно по теме. Как расхожий пример – Ахматова и её «Реквием» (весьма слабая, если говорить объективно, вещь, но принесшая ей больше славы и известности, чем всё предыдущее). Возьмём ближе: вот необычайно эмоциональный и страстный душевно Григорьян, вот та же Огнева с её «напряжённой меланхоличностью»... Подражание буквальное (вплоть до откровенной пародийности) вообще приводит в недоумение. Например, тексты, форма которых заимствована без понимания, что в исходном варианте форма-то была обусловлена подлинным, неотторжимым содержанием. Я о процитированных Вами строках «Бездною бед обездолен зев, / Ржавью вражды…». Предполагаю (не без оснований), что для Рыльцова соревновательность в поэзии – норма, для него «есть» первые и вторые в поэзии. Соревновательность – свойство исполнителя (в нейтральном смысле). Творцу соревновательность чужеродна (здесь тоже данное явление ни хорошо, ни плохо). Но наше поколение воспитывали в пиетете перед понятием «творчество» и навязывали представление, что исполнитель – второстепенен. Усвоенное в детстве цепляется к подсознанию крепко, признать себя исполнителем (даже и собственных заказов) – психологически невозможно.

Э.С. – …Ценить то, что есть…

Но позиция «жертвы» ущербна! Задача поэта, в конце концов, восстанавливать утраченную гармонию, а если человеку удобно пребывать в угнетённом состоянии, то поэзия его долго такого выдерживать не может, она вырождается, «устаёт». В конце концов, нужно иногда хотя бы ценить то, что есть, а не горевать по тому, чего нет. Вот весна пришла, природа снова и снова восстаёт от спячки, цветёт и радуется – это ли не чудо, – а человек радоваться ничему не желает, он не считает себя частью природы, он отождествился со страданием и живёт им, цепко держась за него. И так, словно в летаргическом сне, проходят его дни, и не подозревает он, что недовольство жизнью ведёт только к её ухудшению. Я, Нина, смотрю на «владение словом, силу чувства, музыкальную эстетичность» и на прочие составляющие поэтического мастерства свободней, чем Вы, шире, что ли, я считаю, что иногда такие стихи самодостаточны и служат важнейшему: бесконечному выявлению выразительных способностей слова (процитировал самого себя).

Н.О. – …Неправдивостью может быть и намеренность…

Гармония не может быть неправдива, на гармонии держится мироздание, всё ей подчинено. Если поэт лжёт хоть бы в малом – как бы на первый взгляд ни были совершенны его строки, чуткое ухо уловит фальшь. Неправдивостью может быть и намеренность – там, где правдой предусмотрена спонтанность. Имея богатый опыт смены настроений и состояний в большом диапазоне, могу Вас заверить: ни в состоянии депрессии, ни в истинном отчаянье – и мысли не возникает взять да и строки порифмовать, гармонические сочетания посоздавать или попытаться выправить гнусь и хандру до благопристойного самочувствия, занявшись стихосложением. Процесс литературный требует изрядных энергетических затрат. В подавленном состоянии писать просто невозможно. И прекрасные стихи, и фальшивые – суть театр, пересказ, переигрывание (окультуренное) реально испытанного состояния, прожитого чувства, сформировавшейся мысли.

Валерия Рыльцова я на данный момент считаю безусловным лидером в наших краях, о чём не раз говорила и публично, и кулуарно, и самому автору тет-а-тет. Но лидерство и «совершенство» – в принципе, находятся в разных «измерительных системах». В моем субъективном восприятии ценность текста автоматически снижается, если я улавливаю в нём тяготение к первенству как самоцель. Мне ближе свободное следование автором своему насущному, безотлагательному, подчинение лишь побудительному звону внутреннего колокола (либо колокольчика – что не умаляет). А не выстрелу сигнального пистолета, звуку судейского свистка или, избави Боже, – гонга на боксёрском ринге…

Э.С. – …Писать длинно – дерзость…

…А я читаю сборник «Круженье жёлтого листа» В. Рыльцова, любезно подаренный автором. И я не разочарован, хотя должен отметить, что ранние его вещи не производят на меня того впечатления, что поздние. Может быть, жилось беззаботнее? (ха-ха). Если серьёзно, то мне кажется, что забота о смысле, о точных и незатасканных словах и образах у него задушивают (так вот сказалось) и иной раз отравляют его раннюю поэзию; некоторые стихи мне кажутся затянутыми и, тем самым (то есть – что-то «чуть-чуть лишнее»), опреснёнными. Как бы это объяснить... ну, идёт речевой поток, и, в принципе, может длиться ещё долго, но автору необходимо вовремя остановиться, иначе стих разрежается, растекается, теряет крепость; автор должен как-то подтянуть ремень. Ведь в желании пишущего быть услышанным уже содержится нескромность, дерзость; писать же длинно позволяют себе люди весьма самоуверенные: «меня прочтут от и до!». Из длинно пишущих могу как ярчайший пример выделить Ахмадулину, но она экспериментаторски очень интересна, хотя, бывает, и раздражает; потом, Ахмадулина заслужила себе такое право. Иногда, кстати, длиннотами грешит Огнева. И ещё – из моих углублённых размышлений над Рыльцовым: слабым местом его считаю интонацию – эту «душу поэзии»; думаю, виновато то самое «опреснение», забота о выразительных средствах – в ущерб интонации. Это же страшно важная вещь – интонация; по ней сразу можно узнать поэта.

Н.О. – …В неведении пребывают «птички»…

Относительно длиннот. Самоуверенность – вовсе не единственно возможная причина. Забыла, кто из литераторов как-то полушутя-полувсерьез признался в частном письме: «Пишу длинно – написать коротко нет времени…». Опять мы возвращаемся к проблеме «краснодеревщика» (см. 11-ю книжку «Ковчега»).

Всякий трудящийся поэт обычно знает свои слабые места и достаточно точно выставляет свой уровень – технический, артистический. Известны обычно и причины проколов и недоработок – иногда врожденное или недостаточно тренированное какое-либо профессиональное качество, иногда – «условия труда» (см. там же). Что же, талантливому и трудолюбивому Рыльцову «на вид ставить»? Стимулом упрёк и устыжение никак послужить не могут, условия труда не улучшат, здоровья не прибавят. А в депрессию повергнуть могут (не обязательно Рыльцова, хоть А, хоть Б). Перечень рядом выставленных великих имён сам по себе нужного результата не дает: читатель думает, что критик их для красоты понавставлял в свой текст, чтобы значительности придать.

Э.С. – …Что-то в этом есть самосожженческое…

Не оберегайте Рыльцова. Он – не обычный, «нормальный» человек; он – существо общественное, он – книжками, строками – уже гуляет по свету, готовый войти в любой дом, на любую лужайку. Его могут превознести, его могут очернить, – такова судьба художника. Слаб – пеняй на себя… Внимательно читаю его последний сборник и нахожу то, чего не хватало мне в первом. Поэзия глубокого чувства, глубоких переживаний, свежесть рифмовки, соприкосновение формы и сейчас только влагаемого смысла, постоянное наполнение стиха новыми сутевыми потоками, пугающе-напряжённая интонация, какой-то неизбывно-драматический, глубинный, тормошащий гул, наброшенный на ритмико-мелодическое чередование нашей речи, ни на минуту не замолкающая, крайне неуютная мысль высокого накала... Это, на самом деле, пугает, что-то в этом есть самосожженческое. Хочется иногда сделать протестующий жест: повремените, не так быстро и не всё сразу! Я немного боюсь этой поэзии. Именно потому, что она – истинная поэзия, ибо – снова полемизирую с Вами – не придумана Рыльцовым, а «надиктована» ему. Мне, бывает, нечем дышать... и я откладываю книгу до следующего вечера. Так вот.

Н.О. – …Какая идея стоит подобного подстрекательства?..

Ваши рассуждения о Рыльцове в плане «самосожженчества» мне не нравятся. Если человеку менее неприятно идти на костёр, нежели отказаться от своей идеи, то его право выбрать костёр. Но на костёр, знаете ли, еретика-провидца обычно посылали недруги его. Радости мало, однако, по жизни, – в порядке вещей. Но чтоб друга-творца друг-критик поощрял к самосожжению?.. Это что же? Да ради чего же? Ради какой такой великой идеи? Какая идея стоит подобного подстрекательства? Или интересно посмотреть вживую, как поэт самосжиганием занимается? Малосимпатичная форма любознательности. Не о Рыльцове здесь, разумеется, речь. Я робкий противник принуждения вообще (да куда от него денешься?), но жесточайший противник подстрекательства к самопожертвованию. Нравится Вам «вырывать свое горячее сердце» и освещать его сиянием путь к светлому будущему – пожалте! Но мы-то, скромные трудолюбивые воплотители виртуальных пространств, переработчики высшего класса информации, трудящиеся мыслеконсервного завода, концентраторы сущностного, – мы-то здесь при чём? Ну, кому не терпится эффектный спектакль из своей биографии слепить – пусть их, право за ними. Но ни тащить за собой, ни, тем паче – подталкивать к бочке с керосином, да коробок спичек из рукава подсовывать – это, ребята, не надо.

Э.С. – …В смысле – выкладывается человек в своём творчестве!..

Вами о самосожженчестве сказано в каком-то «Вашем» смысле». О том, что это значит в историческом смысле, сейчас не буду говорить, – на то есть, в конце концов, особая литература, а слово это я применил в смысле – выкладывается человек в своём творчестве! Ну что, опять напоминать о том пастернаковском стихотворении – «О если б знать, что так бывает...»? Это – и то, о чём говорил Клюев, старообрядец, хлыстовец: «Я сгорел на своей «Погорельщине» (т. е. имел в виду свою поэму «Погорельщина»). И ещё у него: «И ледовитый плеск Онеги / В самосожженческих стихах» (про свои стихи). Никого я ни к чему не призываю. Я говорю лишь о своих впечатлениях. Дай Бог Рыльцову здоровья, долгих лет жизни и новых стихов, на благо литературы, и во славу Дона!

Но – продолжим о «Перекрёстке»…

Н.О. – …Законы развития заложены в первичной клетке…

О Григорьяне, для начала, выскажусь отстранённо. Поэт Григорьян не озабочивается поиском новых оригинальных форм – не играет с размерами, не использует вычурных метафор, и это служит надёжной страховкой от холодной искусственности текста и от мелких, но болезненных читательских разочарований. Знаете ли, иной раз первое, второе, пятое стихотворение какого-либо нового для тебя автора вызывает мощный подъем энтузиазма: «Не может быть! Да неужели! Блестяще, неподражаемо… но – подлинно ли?». И тут, на десятой или двадцатой странице, обнаруживаешь – нет, не огрех стиля (с кем не бывает), не слово, употреблённое с небрежностью, а строку блестящую – на уровне афоризма – но совершенно никчёмную, не лепящуюся ни к настроению, ни к смыслу. Стихотворец «пожалел выбросить», но – главное – целостный текст в его сознании не отторг чужеродного украшения. Естественно предположение: стихотворение – неживое. Либо замучено автором до смерти, либо – чаще – является имитацией, муляжом поэтического произведения. У Григорьяна нет неживых стихотворений. Тяготеют ли они к простоте выражения или утонченно структурированы по мысли и форме – всякое из них рождено, а не составлено из слов. Притом, уточняю: рождение текста не означает спонтанного возникновения из ниоткуда. Подлинно художественный текст растёт и развивается постепенно – клетка за клеткой, в процессе развития претерпевая и метаморфозы, по вполне определённым законам, а не по произволу ремесленника-имитатора. И законы развития заложены в той самой первичной клетке, в том семени, без которого невозможна жизнь, равно и – на духовном уровне – поэзия…

Э.С. – …Григорьян? – Ему веришь…

Подборка Леонида Григорьяна в «Перекрёстке» убеждает в том, что поэт подключён к традиции, к культуре, наравне общается с классиками (явные и скрытые цитаты), стройно излагает мысль, всё идёт без «литературных» натуг; сыплет иронией (самоиронией) как приёмом, повсюду разлита приглушённая грусть и усталость, даже и горечь. Но – он не делает из себя жертву (вот она – культура, уважение к себе и к читателю), – тем самым ему веришь, его слушаешь, с ним общаешься. Вот куда более верный путь к сердцу собеседника-читателя! Но вместе с тем создаётся впечатление, что Григорьян работает по инерции, на отработанной технике, его стихи чем дальше, тем однообразнее – своей интонацией, нагруженностью мыслью (обязательно, обязательно должна быть мысль!), – да что это: мода такая нынче?.. Будто целью поставил. А ведь как хорошо его стихотворение «Ты из династии пернатых...». Но это исключение. А так – бесконечное подведение итогов, «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Много, Леонид Григорьевич, много, хватит, отдохните, помолчите в стихах! – «Не могу молчать!» – отвечает, вслед за Толстым, Григорьян…

Н.О. – …Поэт, читать которого – безоценочное удовольствие…

Сколько я знаю, Григорьян «молчал» несколько лет. Уверял меня лично (неоднократно и, похоже, без кокетства), что – всё, закончил, больше стихов не будет. И долго не было. Вдруг – второе дыхание открылось. Григорьян – автор, которого, сколько ни принимаюсь читать – оторваться невозможно. «Энергия непроизвольного чтения» – так охарактеризовал подобное состояние Виталий Сёмин. Впервые получив сборник Григорьяна, определила автора как «поэта книги», а не стихотворения: стихи его можно (и следует) читать одно за другим, а не выборочно. За юмор, остроумие, артистизм прощаю издержки, «привирания», погрешности вкуса… Впрочем – о вкусах не спорят. Малая доля спекуляции латынью… Впрочем – какая спекуляция: это его, Григорьяна, вотчина… Как хорошо всё вместе! Масса удовольствия. Смех и слёзы. Высокая игра и грубое шутовство: ТЕАТР. В отличие от кино, где можно снять сто дублей и выбрать идеальный, на театре невозможно без накладок, трагикомических случайностей, отсебятины. На театре – живые люди играют, а другие живые люди позволяют вовлечь себя в игру (таково условие игры, называемой «театр»). Григорьян – артист до мозга костей. Куража не занимать. А какой внутренний темперамент! Во все последние годы Григорьян оставался одним из немногих поэтов (пересчитать по пальцам одной руки), читать которых для меня было безоценочным удовольствием…

Однако – следующий автор «Перекрёстка» – Надя Делаланд…

Э.С. – …Творчеству Делаланд я говорю «да», а не «нет»…

До «Перекрёстка» Делаланд давно не читал, и не знал, эволюционирует ли она. В её стихах много игры, что, с одной стороны, неплохо; но с другой – на этом зацикливаться нельзя, поэзия всё-таки нечто большее, чем забава, чем упражнения в версификаторстве.

Всё-таки не могу от неё отмахнуться, всё списав на «несерьёзную» установку. Смелые, свежие рифмы, интереснейшие повороты мысли; стих вроде как сам ведёт автора, а не наоборот. Есть внутренняя динамика. У автора – широко раскрытые на жизнь глаза (хоть и вроде раскрытые не «по-настоящему», притворно), амплуа эстетствующей простушки – простушки хитрящей, не дающей нам забыть, что от простоты она далека и просто заигрывает с нами. Но это шутливое заигрывание, если оценивать весь корпус её стихотворений, оборачивается заигрыванием с читателем, желанием ему понравиться. Не думаю, что это правильно как долгосрочная «политика», давно пора взрослеть (взрослеть в стихах, я имею в виду, в жизни-то, как выразилась героиня рассказа В. Распутина, старыми люди становятся не тогда, когда подходит возраст, а когда они перестают быть детьми).

Стихи Делаланд, вообще говоря, дань технике и тем самым неуклонное скатывание во вторичность, и на том можно было бы покончить с ней, если бы не её неутомимость, задор, внушающий надежду, что она перерастёт себя, а не растратит свой дар на тиражирование подобных поделок. Ценен – эксперимент, а Делаланд – человек, ОБСЛУЖИВАЮЩИЙ чужое экспериментаторство, пытающийся где-то пристроиться рядом. Отсюда и ощущение вторичности, всё усиливающееся. Но всё же творчеству Делаланд я говорю «да», а не «нет». Ведь не случайно же написала: «Свет, что колеблется между строчек, – гаснет со временем». Серьёзное предостережение самой себе.

Н.О. – …Сущностное – в форме, обреченной на искаженное понимание…

Надю Делаланд вижу под иным углом. Всякая поэзия, как бы глубинна ни была, есть игра, набор условий-условностей. Надина поэзия – игра не в большей степени, чем творчество любого другого поэта. Ваше впечатление – поверхностно, я бы даже сказала – несвободно от гендерного момента. Мужчина-критик (читатель) в женщине, сочиняющей стихи, по сложившемуся стереотипу чаще всего видит либо «Поэта» (бесполый или маскулинный вариант, главенство общечеловеческого в восприятии и выражении), либо «поэтессу» (то самое, к чему с неприязнью относилась Цветаева) – автора, сконцентрированного в своём творчестве на банальных, не отмеченных ни индивидуальностью, ни высокодушием чувствах и мыслях. Мужчина-критик (читатель) обычно автоматически причисляет к одной из названных групп и женщину-литератора, не тяготеющую в творчестве ни к первому, ни ко второму типу. А если не получается подтасовать и классифицировать, то впадает в недоумение и принимается искать игровое начало, либо «шутку». Но мнением читателя руководит, с одной стороны, сумма готовых знаний, а с другой – момент непосредственного видения. По некоторым признакам Надины стихи несут элементы экспериментаторства, но только по признакам: я не расцениваю ее работу как эксперимент. Я вижу подлинность, ну и – смелость. Смелость заключается не в оригинальности, а в готовности открыто предложить читателю своё сущностное в форме, заведомо обреченной на искаженное понимание. Непонимание здесь – в провинции, большинством и поначалу, пока не наступит адаптация, не сформируется «привычность». Надины тексты филологически точны и, безусловно, необычайно чувственны и стереоскопичны, стереофоничны. То есть – строки ее включают в сознании программку визуализации. Это первичные признаки художественной литературы, поэзии – в том числе…

Сборник завершается подборкой Э. Холодного – честно, по алфавиту. И всё же – есть что-то знаковое в снижении накала страстей к моменту «развязки» – вариант по драматургическим канонам…

Э.С. – …Поэзия вернулась «к самой себе»…

…Его поэзия культурна. Малые размеры, простые чувства. Очень важно, что восстанавливает старую русскую стихотворную традицию: соприкосновение, взаимосвязь земного и небесного. Наставники Холодного – Фет, Тютчев, Блок, Рубцов… Может, я ошибаюсь, но он мне кажется преемником Давида Самойлова: улавливаю родство. Не думаю, что это случайно. Стремление к успокоению, снятию усталости, умудрённость, философичность (хоть и не Бог весть какие смыслы). Тишина. Я даже думаю и так: символично, что сборник заканчивается Холодным. Вроде как – наговорившись, настаравшись, поэзия вернулась в своё исконное состояние, «к самой себе». Конечно, Холодный – поэт вчерашнего дня. Ничего нового он не создал. Но – я всё о том же! – его поэзия искренняя и тем – живая, не бесцветная, как у множества других традиционщиков.

Н.О. – …Способность «поэтического сострадания»…

Несмотря на очевидную дееспособность Эдуарда Холодного как собственно поэта, я применила бы в его адрес уточняющее определение: пишущий интеллигент. И даже осмелилась бы конкретизировать: пишущий врач. Гуманистический подход сближает Холодного со множеством и великих, и рядовых честных авторов. Отличает же от прочих одна особенность: Холодный обладает редкой способностью «поэтического сострадания». Риск в такой ситуации допустить погрешность вкуса чрезвычайно велик, но – в стихах Холодного этого не происходит! Пытаясь даже детально анализировать отдельные стихотворения (на которые у меня возникала мгновенная эмоциональная реакция), при всём старании не смогла найти разгадку: как это сделано? Вероятно всё же – не сделано, а выношено, выхожено, выпестовано и – работает! Работает на светлое очищение и возвышение души и сердца…

Спрашивать о себе – неловко, Вы достаточно подпитали меня положительными оценками моих скромных трудов. Но – Огнева рядовой, однако и полноценный соавтор «Перекрёстка»! Может ли она рассчитывать на беспристрастный «наезд», раз уж вышла оказия?

Э.С. – …Попытка любить с открытыми глазами…

Перехожу к Огневой. Требую помнить – читая всё, что я скажу, – мои прежние панегирики, ибо я готов их повторять бесконечно. Те слова – главное. То, что я скажу сейчас – третьестепенное, попытка любить с открытыми глазами.

В чём я вижу, лично для себя, недостатки Н. Огневой? – Длинноты, неэкономность; при всей предельной лексической насыщенности, уплотнённости – нечем дышать, мелодия, которую сразу улавливаешь, слабеет, забывается, стихотворение, сразу «хватающее», снижается (от мозговой и эмоциональной усталости), размагничивается, и я в таких случаях думаю: всё-таки не нужно поэту выкладываться полностью, т. е. выкладываться за счёт разрастания объёмов, это, при всей внутренней необходимости и не терпящей канонов индивидуальности, – требование ФОРМЫ, иначе всё чревато посылом «О чём бишь я? – Да ни о чём» (строка Н. Огневой). Ум, ум – вот что мне мешает в её стихах. В ум, как в песок, уходит чувство. Потому мне и симпатична нацеленность на краткость (Лариса Миллер, Инна Лиснянская, Леонид Григорьян и др.) как утончённость культуры. У Огневой что проявляется? – стихийность, подчас захватывающая, но требующая… обузданности, что ли, «работы краснодеревщика». У Льва Лосева есть остроумное стихотворение со словами «Надо мне выходить / Было раньше строкой» (автор едет на трамвае, сочиняет, проехал свою остановку и затянул стихотворение). Вашу манеру я бы условно отнёс к неоклассицизму. Я дам Вам обязательно Бахыта Кенжеева – замечательный поэт, работает в сходной манере…

Н.О. – Ну, по этическим соображениям, придётся таки обуздать свою «необузданность» (хотя бы на время обсуждения «Перекрёстка»), смиренно принять целительную порцию розог и воздержаться от дальнейшей дискуссии…

добавить комментарий | комментарии (нет)