Виталий Семин

В. Н. Семин имел обыкновение записывать разговоры с людьми, чем-либо заинтересовавшими его. Память на речь была у него исключительная: он передавал не просто содержание разговора, но сохранял словарь, интонации собеседника.

Эта запись сделана в 1965 году, накануне публикации повести «Семеро в одном доме», которую «Правда» назовет потом злонамеренным очернением рабочего класса. Собеседник Семина, журналист А., еще дружески покровительствует товарищу по цеху, уже, однако, ставшему подозрительным в глазах местных «держателей правды». Как всегда точное писательское перо Семина передает вживе нравственный облик «идеологически выдержанного» журналиста и правила этики в газетном мире 60-х годов.

Закон для всех

17 июня 1965 г.

Разговор с А.

Говорят, у тебя были неприятности в горкоме? Я говорил с нашим редактором отдела литературы, искусства и прочей культуры (называет еврейскую фамилию и тут же в скобках сообщает — «нет, нет — хороший парень»), договорились дать о твоих книжках рецензию-аннотацию.

А. доброжелателен, мы старые знакомые, начинали работать в одной газете, он хочет мне помочь; сам он, правда, писать аннотации не может; двадцать третьего он уезжает в ФРГ в составе молодежной дискуссионной группы, а у него еще много дел, надо закончить статью, еще какой-то материал и вообще собраться, сегодня же семнадцатое. А. шутит: «Знаешь, как будет начинаться моя корреспонденция из Бонна? «Едва наш самолет приземлился на боннском аэродроме, как все почувствовали затхлый запах старого Аденауэра...» — А. смеется, подмигивает — «А иначе зачем бы меня включали в дискуссионную группу»... Потом мы перебираем писателей, которые могли бы быстро написать рецензию на две моих книжки. Отвергаем одного за другим. Один, если и согласится, — писать будет два месяца. Второй вообще плохо пишет, недавно редакция забраковала его материал — плохо написан, третьего в городе нет. Кроме этих трех, в городе еще около сорока членов союза писателей, но мы уже почему-то никого больше не вспоминаем. А. говорит:

— Знаешь, давай пойдем на авантюру...

— Самому написать? — спрашиваю я.

— Ты напишешь строк сто восемьдесят, двести — пусть там сами сокращают — а автора я беру на себя. Секретаря райкома комсомола, Героя Соц. Труда. Пронина, например. Есть тут у нас такой каменщик. Или знаешь что? Организую на Сельмаше бригаду комтруда, заставлю ребят твои книжки прочитать, и подпишут! Это уж ты предоставь мне. И не стесняйся в выражениях, надо отбросить эту ложную скромность. Не стесняйся! Мы с тобой живем в рабоче-крестьянском государстве, и если мы сами не позаботимся о себе, то никто о нас и не вспомнит. Это тактика!

А. смеется и поучает одновременно. По журналистскому своему уклону — он фельетонист, острит он привычно, а поучает несколько покровительственно. Ничего нового или удивительного в том, что он предлагает, для меня нет. И в той, городской, газете, в которой мы с ним работали несколько лет, такие вещи делались ежедневно. Вначале писались статьи, очерки, отклики, а авторы им потом подыскивались. Однажды я писал в праздничный номер целую публицистическую статью за довольно известного городского писателя. Нам нужно было «имя», и писатель согласился дать нам свое имя, а писать статью отказался. Я написал, понес ему читать, он прочитал, вычеркнул одно слово и подписался. Так что ничего нового, ошеломляющего А. мне не предложил, но теперь он работает в большой газете и опыт у него теперь большой, и он поучает меня: тактика, надо воевать, это закон. Закон для всех.

Я говорю:

— Слушай, а может быть, С. напишет? Он уже писал о моих книжках, для него это просто. Он быстро сделает.

А. морщится:

— Кто такой С.? Выгнали его за какие-то темные дела из издательства, серый газетчик...

С. прекрасный, умный парень, талантливый. Уж наверняка, талантливее А. Выгнали его не за темные дела, и не выгнали вовсе, а сам он, поспорив с начальством, ушел, но я не напоминаю об этом А. Зачем? Он сам прекрасно все знает. И сам он не думает плохо об С. Он просто плохо о нем говорит. Говорит как бы от третьего лица. Кое-кто может так сказать об С. Из тех, кто в горкоме о моих книжках плохо говорил.

— Тебе нужно имя, — говорит А. — Прочитают рецензию, посмотрят, кто подписал. Рабочие? Бригада комтруда? А-а... И все. Понял? Я автора беру на себя. У нас тут есть шахта, молодежная. Там мне многим обязаны. Я их в Москву вывозил. Начальника, секретаря комсомольской организации; поселил их в «Юности»», говорю: «Ребята, вы по театрам походите, музеям, Москву посмотрите». Они мне: «Понятно, Юрик». Я смотрю — с утра спускаются в ресторан, пьют армянский коньяк. Потом в номер к себе поднялись, а один, самый молодой все бегает и бегает вниз, бутылки таскает. А часа в три ночи звонят мне в номер. Секретарь комсомольской организации: «Юрик, что делать? Начальник шахты прямо в ботинках на моей кровати заснул, Петров (это передовик-отбойщик) в ванной спит, а на столе две бутылки коньяку. Юрик, что делать?» А им завтра выступать утром. Я кричу: «Черт тебя забери, спать сейчас же надо!» — «Юрик, раз надо... Надо, значит? А то на столе две бутылки коньяку...» Мировые ребята. Я к ним съезжу, читательскую конференцию в два счета организуют. Все будет, как надо. Представляешь, подписи?! Молодежная шахта. У тебя же там про молодежь? Про рабочую молодежь? Стройка?

Я говорю, что про молодежь, но не стройка, а война, колхоз.

— А-а, — говорит А. — Ну все равно, организовать можно.

Потом спрашивает:

— Да ты скажи честно, старик, тебе это нужно сейчас или не нужно? Если не нужно — другое дело.

Я говорю, что сейчас мне как будто бы нет необходимости ни нападать, ни защищаться, и с некоторой лихостью заключаю, что вообще мне начхать...

— «Начхать»? — спрашивает А. — Ты в Москву собрался переезжать? Нет? Тогда не советую чихать. Ты маститый писатель, да? Твою рукопись отрецензировали, утвердили в редакции, в союзе, а потом включили в план? Никакой план ничего не значит, пока его в обкоме не утвердили. А утверждают, знаешь, как? Принесут инструктору список, он прочитает — ага, вот Этот — и вычеркнет. Без всякого обсуждения, автоматически. Ты спокоен, ждешь полгода, приходишь в редакцию, спрашиваешь, как там твоя книга. А тебе говорят, что она не идет. Бумаги нет, то да се. План уплотнили. Надо молодым дать дорогу, а вы еще поработайте. Сделайте свою вещь еще лучше. Больше поработаете — вещь еще лучше станет — не правда ли? Тут особенно не расчихаешься. Тут дело надо знать. Голову иметь на плечах...

Мы расстались. Вечером я передал наш разговор с А. — Л.

Л. спросил:

— А он сможет дискутировать в ФРГ?

— Конечно, — сказал я. — Он же циник!

Публикация В. Кононыхиной

добавить комментарий | комментарии (нет)