Письма в редакцию

Публикация в XVI (1/2008) номере нашего журнала первой части произведения Олега Лукьянченко «Провинциздат» вызвала широкий резонанс, и в редакцию стали поступать разноречивые отклики. Придерживаясь твердой позиции плюрализма мнений, мы решили предоставить слово всем, кто пожелал высказаться. Предлагая вниманию читателей нижеследующую подборку откликов, напечатанных без каких бы то ни было комментариев и купюр, редколлегия оставляет за собой право высказать в заключение и собственное мнение по обсуждаемым проблемам.

Полемика вокруг «Провинциздата»

«У поэтов есть такой обычай: в круг сойдясь, оплёвывать друг друга…» Эти строки из стихотворения Дмитрия Кедрина приобретают сегодня как никогда актуальное звучание. С распадом СССР круг оплёвывания значительно расширился: отметается прошлое, переосмысливается семидесятилетний путь жизни страны с её тяжкими испытаниями и героическими свершениями, переписывание истории зачастую приобретает карикатурно-уродливый характер. Принижается не только советский период, в котором было много трагического и великого, но и многое из того, что стало гордостью и славой России на протяжении многих лет. Из школьных учебников сегодня изымаются не только Н. Островский и А. Фадеев, но и В. Белинский, Н. Чернышевский, А. Герцен. Литература в школе перестаёт быть базовым предметом нравственного воспитания подрастающего поколения. Количество отведённых для неё часов ежегодно сокращается и в настоящее время сведено к минимуму. А тут и телевидение подключается: «Пушкин безнадёжно устарел», «Чехов невыносимо скучен» – это из программ М. Швыдкого, носящих громкое наименование – «Культурная революция» на канале «Культура». Эдуард Лимонов выпустил в свет протиражированную Интернетом книгу «Священные монстры». Расчищая себе место в литературе, небезызвестный Эдичка объявляет Пушкина поэтом, который якобы уже был не нужен своим современникам, а нам тем паче. Пушкина он называет поэтом для календарей, чтобы печатали отрывки о временах года, Льва Толстого писателем для хрестоматий, Маяковского позёром, оскорбляет Блока, Маршака и др.

Сколько существует искусство, столько лет представители разных школ, взглядов и устремлений сражаются друг с другом. Эта борьба выливалась в различные публикации, провозглашённые манифесты, идейные споры. Разноречивые взгляды приобретали более ожесточённый характер на крутых изломах истории. С пушкинской поэзией воевал журналист-демократ Писарев, правозаступник правды житейской. Лев Толстой утверждал приоритет своей «психологической школы реалистического письма», отметал Шекспира, «разоблачал» его поэтику. Великий М. П. Мусоргский, создатель грандиозных оперных сцен из народной жизни, не любил «аполитичного», но не менее великого, чем он, П. И. Чайковского. П. И. Чайковский не любил оперную музыку Д. Верди, которая не отвечала его эстетическим устремлениям. История сохранила резкие высказывания Ф. Достоевского об И. Тургеневе, В. Белинском, «славянофильствующем западнике», каким был для него А. Герцен. Тургенев в долгу не остался, ответив на выпады едкой эпиграммой, которую включил в свое 12-томное собрание сочинений.

Были и «Попрыгунья» А. П. Чехова, рассорившая писателя с его другом художником И. Левитаном, «Театральный роман» М. Булгакова, не принявшего сценическую систему К. С. Станиславского, был Кармазинов (Тургенев) из «Бесов» Достоевского. Но эти произведения написаны настоящими художниками, характеры героев их повествований раскрывались в действии, снабжены яркими характеристиками, приметами быта и времени. Если бы наши классики ограничивались только карикатурным изображением своих героев, ценность их творений была бы резко понижена. Столкновение взглядов, пристрастий, мировоззрений можно понять. Хуже, когда «борьба идей» выливается в оголтелую травлю деятелей культуры, обычно начинаемую «сверху» и подхватываемую «снизу» – собратьями по творческому цеху. Этот тяжкий крест испытали на себе многие. Д. Д. Шостаковича с высокой трибуны громил не только секретарь ЦК КПСС А. А. Жданов, но и собрат по творчеству А. Коваль, редактировавший в то время журнал «Советская музыка». Многие страницы этого издания были отданы глумлению над национальным гением. Стоило прозвучать команде: «Ату!» – и стая единомышленников срывалась с места. Немало горя хлебнули в своё время «и от царей и от псарей» А. Ахматова, М. Зощенко, театральные критики, участники художественной выставки в Манеже.

К сожалению, мы наследуем не самые лучшие традиции прошлого. И сегодня признаком смелости стала возможность сводить счёты с теми, кто ушёл из жизни, перемывать их грязное бельё. Многие считают себя верующими, но ведь не по христианским канонам всё это: о мёртвых говорят либо хорошо, либо ничего не говорят. Когда бал правят предвзятость и застарелая ненависть, они лишают человека объективности в оценке тех или иных событий жизни.

Пренебрежительно-барское отношение к донской литературе прозвучало в беседе главного редактора журнала «Знамя» Сергея Чупринина с ростовской журналисткой Аллой Амелиной (газета «Седьмая столица», 30 августа 2004 г.). Оно так и озаглавлено: «Донской литературы нет. И быть не может». «Юг России – это самая неплодотворная почва в литературном отношении. К глубочайшему моему сожалению, за весь XX век на Дону было только два писателя по-настоящему общенародного масштаба. Это Михаил Шолохов и Виталий Сёмин». Исключение сделано для Л. Григорьяна, О. Лукьянченко, Д. Гуцко и как прозаику-публицисту В. Сидорову.

Можно уважать или не уважать личные пристрастия главного редактора общероссийского журнала, но принимать всё сказанное им за истину в последней инстанции вряд ли стоит. Можно раскрутить и сделать общенациональным явлением творчество Виктора Ерофеева или Татьяны Толстой, П. Дашковой и М. Арбатовой и не заметить работавших в XX веке на Дону М. Штительмана, П. Яковлева, И. Василенко, В. Фоменко, А. Калинина, П. Шестакова, Д. Петрова-Бирюка, Г. Шолохова-Синявского, Г. Колесникова, М. Никулина, Б. Изюмского, В. Закруткина, Н. Сухановой, Н. Егорова, В. Воронова, поэтов Г. Каца, П. Хромова, А. Оленича-Гнененко, В. Жака, Л. Шемшелевича, Н. Доризо, Д. Долинского и др. В Ростове начиналась литературная деятельность В. Пановой, Н. Погодина, здесь работали К. Тренёв и А. Серафимович, создавал первые главы своего лучшего романа «Разгром» А. Фадеев.

Есть вершины гор, есть предгорья. Кому остаться в веках, кому служить лишь своему времени – это Богу одному известно. Но чтобы ни рядили о когорте донских писателей, их всегда отличала искренняя любовь к литературе, добротная работа над словом. Слушая песни на слова Николая Доризо, которые стали подлинно народными, читая напечатанный в «Новом мире» роман Владимира Фоменко «Память земли», прозу Михаила Никулина, талантливые переводы стихов Эдгара По «Ворон», «Эльдорадо», «Колокола» Александра Оленича-Гнененко, неоднократно перепечатываемые в собраниях сочинений американского писателя, глубокие художественно-исторические исследования Павла Шестакова «Самозванец» и «Между днём и ночью» (о Н. В. Гоголе), рассказы и повести Ивана Василенко, Михаила Штительмана, повесть Полиена Яковлева «Первый ученик», никогда не соглашусь с тезисом о неплодотворной литературной почве на Дону.

Концепцию С. Чупринина наиболее полно выразил в романе «Провинциздат» Олег Лукьянченко (журнал «Ковчег» № 16 за 2008 г.). Роман этот продолжает традиции обличительного пафоса, сведения счётов со своими литературными недругами, начатые позабытым ныне донским литератором Г. Махоркиным в романе «Не поле перейти», а также романом А. Геращенко «Ростов-папа», ёрническими статьями о своих товарищах по перу, которые публиковал на страницах «Литературной России» переехавший в Москву Аршак Тер-Маркарьян. Живы, оказывается, кочетовские традиции оглупления своих идейных противников. Писатели, изображённые Лукьянченко, меньше всего походят на литературных персонажей, характеры которых раскрываются в житейских столкновениях, во взаимоотношениях друг с другом, которые живут своей жизнью, сообразуясь с логикой сюжета. Нет, по страницам романа разбросаны статичные образы-маски, которых писатель изобличает, уличает, унижает, презирает. За что? – спросите вы. «За бездарность, тоталитарность мышления, за то, что сразу не оценили талантливость Андрея Амарина, то есть самого автора». Он и не скрывает, что пишет портреты с натуры. Знакомым с ростовской писательской организацией не представляет труда догадаться, кто скрывается за тем или иным псевдонимом. Апельподист Казорезов (Антон Геращенко), Самокрутов (Виталий Закруткин), Калиткин (Анатолий Калинин), Скрипник (Павел Максимов), Суицидов (Александр Суичмезов), Крийса (Константин Прийма), Мурый (Павел Шестаков), Бледенко (Пётр Лебеденко) – слово-то какое подобрал для псевдонима: уж вмазал так вмазал! Ирина Кречетова (Елена Нестерова), Бекасов (Борис Куликов) и др. Весь состав «донской писательской роты» налицо! И, как на строевом смотру, демонстрирует читателям своё физическое и духовное убожество.

Взять того же Бледенко (П. Лебеденко). Он представлен ни дать ни взять «типичным уголовником». У него тюремная стрижка, узкий лоб, чугунный подбородок, взгляд свинцовых глаз, глубоко укатанных под выдающимися вперёд надбровными дугами – готовый оригинал для фото из серии «их разыскивает милиция». Но он не только уголовник, он ещё и мясник. Всех этих «отличительных признаков» автору кажется мало, и он идёт дальше, обзывая писателей, которыми руководит Бледенко, шайкой. На стр. 70 мы так и читаем: «шайка Бледенко».

Можно по-разному относиться к этому писателю: есть у него прелестные «Сказки Тихого Дона», есть книги, не дотягивающие до более высоких образцов его товарищей по литературному цеху, и методы руководства писательской организацией порою принимали авторитарный характер. Но при всём этом нам, молодому поколению литераторов, вряд ли следует забывать, что детдомовец с 13 лет Пётр Васильевич Лебеденко – боевой лётчик, сделавший во время войны более 800 вылетов, в том числе в тыл врага и к партизанам, что у него вся грудь в орденах, которые он из скромности носил крайне редко. Каким бы он ни был писателем, какие бы ошибки ни допускал в руководстве писательской организацией, называть Лебеденко уголовником бесчестно и кощунственно.

Умерший четверть века назад Виталий Александрович Закруткин представлен в романе «Провинциздат» как «высохший провинциальный классик». «Он стар, высушен вредными привычками (какими?), руки его трясутся, голос дребезжит, что не мешает ему вещать и обличать… с пафосом первооткрывателя своих врагов по литературе».

«Обличения с пафосом первооткрывателя» Лукьянченко с полным правом может переадресовать себе. Закруткин вызывает у него физическое отвращение. Возможно, что в последние годы жизни Виталий Александрович и выглядел «высохшим трясущимся стариком» – он умер 10 октября 1984 года в возрасте 76 лет, перенеся две сложнейшие онкологические операции. Но те, кто знал Виталия Александровича на протяжении ряда лет, помнят его совсем другим – волевым, энергичным, подтянутым. Он приходил в руководимое В. К. Жаком литобъединение «Дон» при Ростовском отделении Союза писателей и мог часами говорить о литературе, о писательском мастерстве. Он учил нас, молодых, бережному отношению к слову. Он знал наизусть поэтов «Серебряного века» и с увлечением читал их стихи. Хлебнувший горя в сталинских лагерях, добровольцем ушедший на фронт летом 1941 года действующим корреспондентом центральных газет, он оставил читателям замечательные по своей художественной документальности и правдивости «Кавказские записки». Им написан мудрый и яркий по своей образной выразительности рассказ «Подсолнух», повесть «Матерь человеческая». Так ли уж надо всё оглуплять, уважаемый Олег Алексеевич?

Донские писатели честно выполняли свою повседневную работу, помогали своему народу и словом и делом. Очерки Анатолия Калинина «На среднем уровне» и «Лунные ночи» вызвали всесоюзный резонанс не меньше, чем очерки Валентина Овечкина, поднимая животрепещущие темы развития села, доведённого до ручки захудалым районным и областным партийным руководством. И не такие уж бездарные повести этого автора «Гремите колокола!», «Эхо войны», «Запретная зона», «Возврата нет». Трижды экранизировался его роман «Цыган», который и сегодня вызывает интерес у самого широкого зрителя и читателя.

Если в романе «Провинциздат» Калиткин (Калинин) – «классик второго разряда», то Скрипник (П. Максимов) никто иной как «старый маразматик», Дребезо (Н. Доризо) – зазнайка, соотносящий себя с Пушкиным.

Ирина Кречетова (Елена Нестерова) обладает «природным несмышлёным характером и чисто физически непривлекательной внешностью» (в этом году рано ушедшей из жизни Е. В. Нестеровой исполнилось бы 70 лет).

Золотарёв (И. Бондаренко) – автор «скучных и занудливых книженций о похождениях суперменов-разведчиков a la Штирлиц. Книги эти автором написаны примитивно-казённым языком». Мурый (П. Шестаков) «писал скучновато и тускло. Разве что производил впечатление интеллигентным видом и манерами». Никого не забыл автор-обличитель, даже известному скульптору Евгению Вучетичу досталось от него: «Он одарил город юношеским бредом (это о фонтанах на Театральной площади, ставших одними из заметных примет Ростова»), извращением юности и старческим маразмом» (опять старческий маразм!).

Особенно досталось в романе «главному подонскому классику» (считай М. А. Шо­лохову). Он, как и Самокрутов, «выглядел дряхлым, беспомощным и слабоумным, бормотал нечто бессвязное и производил впечатление человека явно не от мира сего».

Презирая и оглупляя своих литературных персонажей, автор романа, как говаривал кинорежиссёр Александр Аскольдов, «расчёсывает комариные укусы до размеров боевых ран» и предъявляет их читателям. Пространно повествует он о своем униженном положении во время работы в Ростовском книжном издательстве («Провинциздате»). Здесь автор с большей свободой и уверенностью (материал-то действительно знакомый) борется с «лицемерием, ханжеством, двуличностью, корыстью, политиканством» сотрудников. Особенно ненавистна ему «вздорная и двоедушная баба Камила Павловна Лошакова (Л. П. Белова)». О. Лукьянченко не жалеет красок для создания портрета своего уже прямого врага. «У неё исконно бабье лицо с отпечатком вульгарности, прорывающиеся истерические нотки, резкие и размашистые жесты, при беседе как бы наморщенный (!) от скуки взор».

Не лучше выглядят в романе и другие персонажи, включая директора, человека сухого, делающего замечания сотрудникам, опаздывающим на работу, в том числе и Андрею Амарину, чем задевает сердце ранимого автора («сын директора на машине ездит – вот и не опаздывает!»).

Вот такая «литературная борьба» развернулась на страницах «Провинциздата», имя которой МИЗАНТРОПИЯ.

Грустно читать роман-пасквиль, где старшие товарищи по перу предстали в окарикатуренном виде, противно жить в городе ПОДОНСКЕ и чувствовать себя подонком по воле ненавидящего всех и вся автора.

Эдуард Барсуков

«ТЬМЫ НИЗКИХ ИСТИН НАМ ДОРОЖЕ…»,
ИЛИ ЕВАНГЕЛИЕ ОТ АНДРЕЯ

Уроженец Провинцеграда Андрей Амарин вряд ли добился бы известности, если бы не угодил в сюжет, развенчивающий краевую литературную славу и одновременно срывающий маски благопристойности с местных издателей, злокозненно таковую славу фабриковавших. Для этого ему надо было не только «родиться писателем», о чем читателю сообщается ещё на подступах к сюжету, но и в начале февраля 1981 года переступить порог Провинциздата. Не случись этого, читатель остался бы в неведении насчёт условий, в которых герою пришлось бороться за… Или против?

Против, конечно! Против мутно-серого потока словесности, против дутых краевых авторитетов, против наставнического покровительства («Дались ей эти наставники!»), против работы с молодыми авторами («О господи… опять это слово – да что они под ним подразумевают?»). Да и как иначе, если «в глубине души он и не хотел дебютировать в своей родной провинции, которую всегда считал литературно убогой, несмотря на громкие имена её классиков».

Но дебютировать пришлось. И потому бороться – за! Думаете, за улучшение столь презираемой литературной ситуации в пенатах? Нет, за своё детище, свой рассказ, потом за свою книгу, «за пробивание к печатному станку».

Вот коллизия! С одной стороны «подонский литературный эскадрон», которому Андрей внутренне противопоставляет себя подобно одинокому бойцу на последнем редуте цивилизации, с другой – нравы и традиции «дружного коллектива» издательства, в котором он сам фигурирует как автор и редактор.

«Высшая степень робости охватила его, когда он оказался в этой жреческой обители, хозяева которой обладали настолько безграничной по отношению к нему, безвестному и безымянному начинающему, властью, что один их благосклонный взгляд, доброжелательный жест, сочувствующий голос производили действие живительного эликсира».

Ничего, ничего, такая нарочитая приниженность героя создаёт массу предпосылок для его торжества. Даже, я бы сказал, критическую массу. Уж не поскупится он ни на уничижительные характеристики, ни на хладнокровное посрамление противников (особенно «противниц»), ни на самовозвышение блистательным расчётом нормативного срока включения рукописи в издательский план и благородным разоблачением лжи.

Сюжетное пространство (несколько помещений, заставленных столами и шкафами), время действия (зима 81-го – лето 85-го), скромная ограниченность сверхзадачи (не мытьём, так катаньем добиться своего) позволяют во всей страдальческой красе увидеть и оценить Андрея Амарина как центральную фигуру, наделённую функциями жертвы и вынужденного участника «рутинного» книгоиздательского процесса.

Чем-то напоминает он мне героя романа Кингсли Эмиса «Счастливчик Джим», но у того при саркастическом отношении к своим коллегам по кафедре английской литературы всё же сохраняется самоирония, свойственная «прозе рассерженных» в 50-е годы. А наш Андрей, словно облачённый в белые одежды, серьёзен и непогрешим, как апостол.

Мне думается, именно такой герой понадобился Олегу Лукьянченко для того, чтобы тот, оставаясь его alter ego, был свободен от его, авторского знания истинного положения вещей в писательской организации Дона (не Подона) в первой половине 80-х годов. Не все ещё вымерли люди, пережившие те времена и способные отличать зёрна от плевел и портреты от карикатур.

Возможно, Андрей Апарин сконструирован автором как инструмент, предназначенный для сведения счётов с прошлым и его обитателями? Что ж, сводили счёты и «Окаянные дни», «Третий Толстой» Бунина, и герой булгаковского «Театрального романа», который «усомнился в системе Ивана Васильевича», и Валентин Катаев (с Прохиндеевым и др.), не говоря уже о хронике Солженицына «Бодался телёнок с дубом»… Но согласитесь, у названных авторов, если и были какие-то мстительные мотивы, превалировало нечто более объективное и существенное. О «Провинциздате», по крайней мере его первой части, опубликованной в XVI номере «Ковчега» (1-м за 2008 год), этого не скажешь. Здесь жажда сатисфакции, откровенная и сокровенная, – чётко выраженный лейтмотив.
И никакого иного движителя сюжет не имеет.

Volens nolens, произведение О. Лукьянченко может оказаться в менее почтенном ряду, обозначенном в истории местной словесности такими сочинениями, как «Не поле перейти» Г. Махоркина, «Ростов-папа» А. Геращенко и «Номенклатура» Г. Губанова. Мне бы этого не хотелось, потому что проза Олега Алексеевича, нравящаяся мне ещё с давнего рассказа «Музыка сфер», заслуживает лучшей участи. Может быть, во второй части «Провинциздата», где по логике сюжета на смену «низким истинам застоя» должна прийти перестройка, а с ней более масштабные ипостаси Андрея Амарина (как, например, он себя поведёт при неизбежном столкновении Кречетовой с Трифотиной?), автор поведает миру нечто такое, в сравнении с чем жёлчные инвективы и филиппики первой части покажутся мелкой и неудачной шуткой?

А пока имеем то, что имеем. Текут по Провинцеграду канализационные арыки, ржёт конь ретивый над Пушкиным (кстати, эта «придумка» аналогична конной статуе Тимирязева в центре города Пищеслава у Ильфа и Петрова в «Светлой личности»), много потешается редактор Амарин над названием повести писателя Казорезова «Ломбард-1» (специально для этого переиначенным «Бомбаром-1»), озорно, почти со злорадством сообщается об уходе писателей в мир иной, о трещинах в корпусах «Котлоатома» и мелькают, мелькают фамилии, тщательно, с расчётом на узнаваемость превращённые в оскорбительные клички.

Обман, возвышающий Андрея над внешне объективированными, но заведомо низкими «истинами» полувымышленной литературной камарильи, к сожалению, не случаен. Высокомерная тенденциозность в оценке литературы, созданной на Дону за годы от 20-х до 80-х, замечена не мною одним и, увы, задолго до знакомства с А. Амариным… Не исключаю такой перспективы: филологи, родившиеся в XXI веке, вообще отменят «бездарное прошлое» донской литературы и начнут её историю, скажем, с 1991 года. И в той книжной иерархии, которую образуют новые и новейшие бестселлеры, «Провинциздат», пожалуй, не претендуя на вакансию ГКП (Главная Книга Периода), сможет заменить фадеевский «Разгром» или повесть Полиена Яковлева «Наша взяла!».

Николай Скрёбов,

заместитель председателя правления Ростовской областной

писательской организации с ноября 1979 по ноябрь 1981 г.

С ПОЗИЦИИ КВАЛИФИЦИРОВАННОГО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Есть такой термин в современной лексике – квалифицированный пользователь, указывающий на человека, разбирающегося в программных продуктах. Самому программировать при этом не обязательно, но он способен применить – и оценить в ряду предшествовавших – новый интеллектуальный инструмент. Отвечает ли тот возросшим запросам пользователя, «дружественен» ли к нему в смысле лёгкости общения, не содержит ли локальных ошибок, приводящих порой к «зависанию» программы.

Аналогия не так примитивна, как может показаться на первый взгляд. Являясь человеком, более или менее читающим, хотел бы рассмотреть роман уважаемого мной автора и редактора Олега Алексеевича Лукьянченко «Провинциздат» с точки зрения целеполагания, как его вижу сам и как, предположительно, видел автор в период завершения произведения. Последнее уточнение далеко не лишнее, т. к. роман написан, если не ошибаюсь, пятнадцать лет тому.

Для меня очевидно, что имеет место именно литературное произведение, «данное нам в ощущениях», т. е. апеллирующее непосредственно к мысли читателя через его эмоции, написанное хорошим языком, свободным от штампов и монотонности. Особенно трогает стиль изложения в местах, выражающих взгляд автора на вещи фундаментальные, там, где он поднимает забрало иронии, и становится интимно понятной степень важности для него вопросов свободы творчества, предназначения, прав «господина сочинителя» и его высших обязанностей. Миссии, если хотите. И это своё мнение привожу не для смягчения некоторых последующих «но», упомянутого вполне достаточно, чтобы в таблице оценок читатель поставил чёткий и весомый плюс.

Конечно, это произведение протестное. Как и следует по законам жанра, за частными гротескно поданными персонажами встаёт проблема. Проблема чрезвычайно болезненная, касающаяся коренных пороков идеологии в её столкновении с неангажированным автором. Проблема, приобретающая бритвенную остроту, когда страна в лице её управителей считает себя находящейся на военном положении, идёт ли речь о советском строе или о Соединённых Штатах периода маккартизма. Проблема, частично «преодолённая» и там, и здесь в связи с несомненной духовной девальвацией. Не приходится удивляться, что с обеих сторон (автор – система) велась война без правил, правда, силы были неравны. И когда появилась возможность перейти от партизанских действий к ударам в лоб, сражение перешло в новую фазу. Увы, и до, и после искажение цели или стрельба по гражданским – дело житейское.

Да, О. Лукьянченко выступает в первую очередь против поражения в правах. Решённая художественными средствами, эта акция имеет предметом критики (насмешки, сожаления) субъектов близьсидящих, по временам досягая и до горних личностей. Тем более он едок, когда речь идёт о проституции по призванию – например, о тех из пишущей братии, в которых алгоритм игры вошёл, как ключик в замочек. Когда подчёркивает, как примитивность идеологии естественно выражается в засилье и культивировании примитивов. Но. Но…

Я не хочу здесь останавливаться на отношении к двум кардинальным переворотам нашей истории. Я не могу уверенно судить о личных человеческих недостатках известных писателей – и не хочу, потому что «аморалка», например, для меня нечто иное, чем безнравственность, а первая редко определяет ценность литнаследия. Но в качестве пользователя могу с уверенностью сказать, что отнюдь не всё из произведений донских писателей, подпавших сарказму автора, следует считать конъюнктурщиной или низкопробными агитками. И раньше я отдавал себе ясный отчёт в слабости (на мой вкус) многих их произведений, и никогда не предпочёл бы Закруткина – Платонову, а Доризо – Давиду Самойлову. Однако, конус или пирамида, фигуры, имеющие вершину, необходимо имеют широкое основание, это закон и для песчинок, и для совокупности пишущих, не так ли? Тогда коррективы в тональности рассматриваемого произведения напрашиваются сами.

Далее, коль скоро выведенные персонажи являются слепками с лиц, легко распознаваемых – приём портретирования становится не только этической, но и художественной слабостью. Не могу оспаривать того факта, что полноценность художественного произведения от Данте до Бродского в огромной степени определяется личным и непосредственным опытом автора, но складывается впечатление, что здесь имеет место буквалистика с некоторым коэффициентом, которая стесняет пространство произведения. Впрочем, автор прямо с порога определяет свою концепцию.

Не слишком выгодно подаёт роман Олега Алексеевича и то, что я обозначил бы фотографическим термином «передержка». Портреты выполнены, как правило, в остросатирическом ключе, а градации цвета, полутона, которые так усиливают авторскую позицию, сведены почти на нет. И действие (действенность) романа ослабляется, некоторым «отрицательным» героям начинаешь просто сочувствовать.

Очень может статься, что некоторые из приведённых соображений потеряют своё значение при знакомстве с романом в целом, например, в нём появятся ветвления сюжета, развёрнутые отступления, больше воздуха, не отравленного курильщиками. Речь идёт, конечно, не о приглаженности. И вот ещё что. Пользователю позволительно высказываться лишь тогда, когда он может оценить продукт целиком, а ещё видит линию в ретроспективе. Я, к большому сожалению, знаком со считанными произведениями Олега Алексеевича и позволил себе вышеизложенное только в связи с разворачивающейся дискуссией.

Таким образом, для меня произведение, написанное целую эпоху назад, не окончено. А квалифицированные пользователи (авторы – тем более) знают, какую нагрузку в интриге произведения может нести его завершение. Вспомним «Алтын талобас» Акунина, последнее слово в нём: «и копай…»

Александр Соболев, член клуба КП

РЕПЛИКА О «ПРОВИНЦИЗДАТЕ»

Объективно качественный текст профессионального независимо мыслящего литератора следует публиковать при первой же возможности, даже если текст оказался не вполне своевременным по прошествии лет, то есть – как бы потерял актуальность. Такой текст найдёт своих читателей в любом случае – много ли, мало ли, сейчас, потом – главное, что он растиражирован хотя бы однократно. Потому и запоздалая подонская эпопея тоже имеет право на существование в типографском варианте.

По поводу самого произведения – мнение мое настолько субъективно, что и озвучивать его нет смысла, поскольку, во-первых, я – как читатель – не люблю сатиру в принципе, а потому не могу оценить беспристрастно. Во-вторых, как гражданин и как бы литератор, не могу судить о содержательной части, поскольку в описываемые времена никак не была причастна к местному литпроцессу и не интересовалась нашими провинциальными издательско-писательскими проблемами – например, узнаваемость персонажей у меня близка к нолю.

Но автор прекрасно пишет, знает издательскую кухню не понаслышке, юридически грамотен, этически просвещён, за всем описанным в сатирическом произведении стоят лица и факты, при том – вещь написана художественно. Писать про это и писать так – это право автора. Кому-то не нравится стиль – это право читателя «не любить» стиль какого-либо автора. Ну, пусть и не читает, если скучно или неинтересно. Кто-то узнаёт в персонажах известных лиц, не согласен с иронической или саркастической оценкой автора – пусть выскажет своё аргументированное мнение.

Если издатель (как и писатель) стремится соблюдать независимость, то должен быть готов к разного рода нападкам, без этого, к сожалению, у нас не получается. Уверена, что с течением времени у автора найдутся и сторонники, и противники, отзывы будут и восхищённые, и умеренные, и возмущённые. Но ответ на вопрос о допустимости самого факта публикации, по-моему, самоочевиден. Спор на эту тему – наследие неизжитого прошлого. Претензии к независимому издателю (с чьей бы то ни было стороны) в данной ситуации абсурдны. Если критик или заинтересованный читатель желает выразить свое отношение к прочитанному произведению – его право написать и опубликовать критическую статью (с соответствующей аргументацией и в корректной форме), либо «читательский отзыв», в котором, естественно, тоже должны содержаться аргументы в защиту его, читательского мнения – пусть не литературоведческого уровня, а просто в рамках здравого смысла. Но устные пересуды, сетования, советы издателю – что и кого публиковать, это не самый короткий путь к процветанию свободного творчества, к «свободе слова».

Нина Огнева

МНЕ БЫЛО ВЕСЕЛО

Читать роман Олега Лукьянченко о страшных людях в комнатах «Провициздата» мне было весело. В общем-то давно всё это знал, давно решил, что это хоть и не заслуживает какого бы то ни было снисхождения, тем не менее не самое худшее из выросшего в родном отечестве. Но каковы детали! На уровне бреда – и ведь правда: всегда считал, что действительность удивительнее любой, даже самой искусной выдумки.

Я очень хорошо знаю Олега Лукьянченко. В отличие от меня, ходившего в основном кривыми дорожками, путь Олега был прямой. Литература – и ничего кроме неё. И как, где и с кем приходилось ею заниматься? Преподавание в мор­ском училище, подёнщина в газетах, наконец служба (иначе не назовёшь, похуже армейской служба) в «Ростиздате»... и многие-многие годы бесплодных попыток сказать своё слово. Надо было соответствовать идеологическим установкам партии. То есть врать, врать, врать. Высоконравственные люди бывают очень упрямыми и даже мстительными. Я до знакомства с Олегом Лукьянченко уже знал одного такого – Виталия Сёмина. Фактически тридцать лет писал он свою книгу о фашизме, ничего не забыв, не в состоянии простить тех, из прошлого. Таков и Лукьянченко. Ходил в ненавидимое присутствие, читал и правил рукописи, делал всё что только возможно для мало-мальски перспективных авторов. Наконец тысячи раз думанное-передуманное прорвалось.

В 1918 году Николай Бердяев написал книгу «Духи русской революции», о представших в новом обличье, вознёсшихся на вершину власти бесах русской действительности: Чичиковых, Верховенских, Хлестаковых, Смердяковых. Мы имеем только первую часть романа о фантасмагорических фигурах «Провинциздата»: Лошаковой, Индюкове, Бледенке, Самокрутове, Калиткине и других, но и этого достаточно, чтобы новые поколения имели представление о том, что случилось в ближайшие девяносто лет после 18-го года, какой под руководством российских уродов «мы наш, мы новый мир построили». А поскольку и ныне у нас, куда ни повернись, не всё благополучно, а с литературой хуже некуда, то роман и сейчас очень даже актуален.

Олег Афанасьев

ИЗ-ЗА ЧЕГО СЫР-БОР?

Недавно прошла презентация двух последних номеров журнала «Ковчег», само существование которого, по моему убеждению, является весьма заметным событием в культурной жизни нашего города.

В центре обсуждения оказалась сатирическая повесть Олега Лукьянченко «Провинциздат». В дискуссии участвовал и я, однако же позволю себе повторить кое-что из уже сказанного мною в защиту повести, добавив ещё некоторые доводы, поскольку кое-кто из выступавших и приславших свои соображения после презентации пытаются придать «Провинциздату» скандальную окраску. А в чём, собственно, суть спора?

Действие повести Лукьянченко отнесено к восьмидесятым годам. Почти все персонажи легко узнаваемы, хоть и наделены вымышленными фамилиями. Кое-кто из дискутантов обвиняют автора в том, что он будто бы очернил всю донскую литературу, вывел в чрезмерно карикатурном виде известных писателей и многих работников Ростиздата. Но позвольте, хочется возразить им, автор писал только о тех, кого он знал и наблюдал воочию, и если на страницы его повести не попали (в качестве прототипов) такие достойные писатели, как В. Сёмин, В. Жак, Г. Колесников, П. Яков­лев, В. Панова, или замечательный редактор Ростиздата Н. Бабахова, то лишь потому, что тогда ещё юный автор их, увы, не застал или знал о них лишь понаслышке. (Правда, В. Фоменко он, к счастью, ещё застал, но ведь и изобразил его с явной симпатией.) Под сатирическим прицелом О. Лукьянченко оказались в основном литературные бонзы тех времён, определявшие литературную обстановку в Ростове в течение долгих десятилетий, создававшие на Дону невыносимо удушливый климат, хотя для некоторых эти мрачные фигуры до сих пор остаются неприкасаемыми авторитетами. К тому же не будем забывать о том, что Лукьянченко вовсе не писал историю донской литературы, а всего лишь сатирическое произведение, а сатира по определению допускает и авторский произвол, и гротеск, и даже некоторую фантастичность. Это документалистика требует строгой точности и объективности, а сатира – дело совсем другое. Но кому хочется выглядеть неприглядно? Естественно, что иные прототипы повести (или почитатели оных) были шокированы. Однако обратимся к истории литературы. Разве Аристофан в своих «Облаках» пощадил Сократа? Разве Достоевский посчитался с высокой репутацией Гоголя в своём «Селе Степанчикове и его обитателях»? Или Тургенева в «Бесах»? Разве Набоков нарисовал благостный портрет Чернышевского в «Даре»? Или Булгаков, вдосталь поглумившийся над мхатовцами в своем «Театральном романе»? Таково уж было их видение своих героев (антигероев). Клевета? Не вполне. Перечтите хотя бы вересаевского «Гоголя в жизни», где приведены самые различные мемории современников. Судя по их наблюдениям, бывал Гоголь и лицемерен, и мелочно расчётлив, и напыщен, и тираничен. Временами даже диву даёшься – неужели этот мелкотравчатый человек написал «Мёртвые души» и «Ревизора»! Список этот можно длить до бесконечности. Я вовсе не сравниваю О. Лукьянченко с великими – я просто напоминаю о многовековой традиции сатирической литературы.

Но «вернёмся к нашим баранам». Разве Лебеденко (Бледенко) – это Гоголь? Разве Самокрутов (Закруткин) – Сократ? Это всего лишь посредственные писатели, которые волею парт- и литноменклатуры тех лет были возведены в ранг классиков, где и пребывают доселе в силу инерции (а то и мазохистской ностальгии). Хотя трудно представить сегодняшнего читателя (даже самого неискушённого), запойно читающего «Искры» Соколова или «Сотворение мира» Закруткина. А люди они были… Воспользовавшись названием пьесы Олеши, можно уверенно сказать, что «список благодеяний» у них гораздо короче «списка злодеяний». Оставим в стороне их низости на донской ниве. (Впрочем, как не вспомнить гонения, которым подвергли Соколов и Лебеденко В. Сёмина после разнос­ной статьи Лукина в «Правде». Или яростную кампанию против В. Сидорова и многих других.) А разве не эта «когорта» была в числе «заединщиков», травивших Твардовского? Коснусь и такой деликатной темы, как ГПК (Шолохов). За­служивает ли Шолохов-человек стараний бесчисленных иконописцев? Спору нет, «Тихий Дон» – великая книга. Но «Шолохов в жизни» – совсем иное. Кстати, лично для меня «шолоховский вопрос» отнюдь не закрыт. Не стоит забывать и его призыва поставить к стенке опальных Синявского и Даниэля (см. «Открытое письмо Шолохову» Л. Чуковской). Ведь этот общеизвестный факт к «списку благодеяний» никак не отнесёшь.

Кое-кто из оппонентов О. Лукьянченко возмущается: да можно ли глумиться над мёртвыми, устраивать «пляски среди могил»! Не сказано ли древними: «о мёртвых или хорошо, или никак»? Изречение выглядит благородно, но так ли оно справедливо? Разве Сталин, Малюта Скуратов, Гитлер или какой-нибудь Калигула не мертвы? Так что же, будем молчать об их злодействах? Кстати, и Гоголя во времена Достоевского, и Чернышевского во времена Набокова уже не было среди живых.

Не хочу никого из оппонентов О. Лукьянченко обидеть, но, увы, некоторые из них на поверку всё ещё слишком зависимы от настрявшей в зубах официальной иерархии советских времён, а иные, видимо, чувствуют корневую связь с прежним Союзом писателей и его «священными коровами».

Леонид Григорьян

ПРОВИНЦИЯ КАК СОСТОЯНИЕ ДУШИ

«История одного сюжета» – подобные расплывчатые формулировки обычно даются, чтобы избежать обязывающих жанровых определений, то есть декларации писателя о намерении вести разговор с читателем тем или иным способом. Попробуем выполнить за автора этот труд – ну, и как же нам обозначить жанр «Провинциздата»? Автобиографическая повесть? Сатирические очерки нравов? А может быть, роман-исповедь?

На мой взгляд, самые яркие и волнующие страницы – те, на которых выражаются признания: в любви к Литературе и, соответственно, в ненависти к тем, кто, вместо истового служения Прекрасной Даме, хотели бы сделать ее своей служанкой или наложницей.

Иногда кажется, что суд О. Лукьянченко слишком суров: ну, грешны его персонажи перед Фебом, но ведь заслуживают, наверное, снисхождения?!

Отметим, однако, что и к самому себе, и к тем прототипам (прошу прощения за школярский термин), с которыми повествователь, по моим сведениям, находится в личных приятельских отношениях, он столь же беспощаден. Так что упрекнуть его можно в ригоризме, но не в двойных стандартах.

Вранье, приспособленчество, халтура – в писательском деле пороки смертные, непрощаемые. И в этом нельзя не согласиться с автором «Провинциздата». Масштаб писательского дарования – от Бога, за него не отвечают, и он в конечном счете не так важен, как нравственная установка взявшегося за перо человека. Писатель, независимо от размеров таланта, становится бесчестным, когда начинает угождать – тут-то ему, раньше ли, позже ли, и приходит (духовная) смерть. Быть «живым и только», не значит ли это для художника быть искренним и выкладываться полностью? А «литературная провинция», какой ее понимает и рисует Олег Лукьянченко, не означает ли состояние души, при котором творческий человек равняется не на высшее, а на окружающее, на местных зауряд-знаменитостей, научается не тянуться и прощать себе огрехи?!

Как говорил Виктор Шкловский, в литературе одни проливают пот, кровь, слезы и семя, другие мочатся – а в издательствах принимают всё по весу. Все эти бледенки, мокрогузенки, казорезовы и другие, оплачиваемые «по весу», возможно, были бы достойны жалости как люди, загубившие свои способности (ведь было же у каждого из них что-то за душой!?), если бы они не мешали, да так азартно и остервенело, жить и работать достойным людям, не травили их так дружно, не отнимали у них кислород.

…Что же хотел сказать современному читателю автор «истории одного сюжета»? Может быть, просто то, как плохо соотносится творческая свобода с реалиями общественной жизни. При «свободе и демократии» писатель зависит от капризов рынка. Это горько, унизительно. Но зависеть, как при «реальном социализме, от капризов апкома и литературных начальничков – еще более горько и унизительно.

Александр Хавчин, Мюнхен

МЕДВЕЖЬЯ УСЛУГА

«Провинциздат» Олега Лукьянченко смешно и печально напомнил мне молодость, совсем не в Ростове проведенную – я, к сожалению, никогда не была в Ростове. Но эффект узнавания, вызываемый повестью, в этом не нуждается. Она не о месте, а о времени – об атмосфере тех лет. Подобное учреждение могло находиться в любом городе «одной шестой части света». Если бы повесть называлась, скажем, «Столициздат», почему нет? Мутная, склочная, нудная суета изображаемого заведения, типажи несчастных и зловредных советских литчиновников, людей с психикой, искалеченной зависимостью, властью и устоявшейся привычкой ко лжи, – все это увидено глазами молодого талантливого упрямца, не желающего принять навязываемые ему правила игры, но и лишенного возможности от нее устраниться. Эту драму переживали многие, молодость, прошедшая в такой глухой подспудной борьбе, – именно драма, без преувеличений. Она еще горше, когда на карту поставлено не только добывание хлеба насущного, но и творчество, требующее свободы как непременного условия.

Повесть Лукьянченко проникнута этой горечью, что скорее смягчает, чем усугубляет язвительность его сатиры. У Лукьянченко талант лирического склада: чтобы сделать его сатириком, потребовались сильные средства… Однако мы почему-то говорим преимущественно не о литературных достоинствах и, допустим, недостатках повести, а о том, какие именно персоны послужили автору прототипами, имел ли он право их высмеивать и даже не говорят ли такие насмешки о предосудительном недостатке любви к родному краю.

Что до последнего, сие остроумное обвинение можно адресовать любому сатирику, не исключая тех, кто составляет славу отечественной словесности. Ну же, господа, не будем так срамиться! А насчет прототипов одно из двух: если они так легко, безошибочно узнаваемы, значит, и портретист недурен, если же повесть Лукьянченко – злобный навет, что за странная фантазия – расшифровывать вымышленные имена, тыкать пальцами в реальных людей, якобы ничуть не похожих на отталкивающих персонажей повести? Право, такая защита «оболганных» отдает небезобидным лукавством... Нет, все же хочется верить в лучшее – в простодушную медвежью услугу.

Ирина Васюченко, Москва

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ

У нас вредная работа

У противников Лукьянченко есть одна существенная ошибка. Они судят его по законам знаменитых классиков-сатириков с их самобытным художественным миром и забывают о том, что «Провинциздат» судить надо по внутренним законам именно этого произведения, ища в нём то, что есть, а не того, чего нет. Найти же оппоненты смогли только то… что нашли, отреагировав на красную тряпку. Иронизируют подспудно: страдалец, непризнанный гений, поставил себя в центр мироздания! Не мешало бы углубиться в историю литературы и вспомнить, кем ощущали себя иные весьма достойные люди, ещё не будучи признанными. Гениями ощущали! Далеко не все, как Боратынский, писали: «Мой дар убог, и голос мой негромок»…

Писатель должен писать всё, что хочет, и не нуждаются в защите ни Шестаков, ни Закруткин, ни кто иной. Если Шестаков гениален в своём эссе о Гоголе, а Закруткин отдаёт газетчиной, так на кой мне отношение к ним Лукьянченко? Чего оппоненты возмущаются? Лишь пренаивный будет «изучать донскую литературу» по Лукьянченко, понимая, что читает – повесть, художественное произведение, и не станет отождествляться с автором в его отношении к «подонским классикам». Потом, ведь автор никого не заставляет себя любить. Да, он донельзя субъективен – каковым и должен быть художник. Кому не нравится – пусть читают документалистику, вдохновляются протоколами.

Изображённые в «Провинциздате» – это не те, кто изображается, это – сам Лукьянченко, то есть игра его ума, его видение, его восприятие. Это портрет самого Лукьянченко. Так есть, было и будет в литературе, и не нужно тут больше ничего объяснять. Прописные истины. Насчёт коверканья фамилий – вспомним времена Пушкина (причём пушкинские выпады были весьма ядовиты, уничтожающи, хотя, допустим, Каченовский, на которого он особо ополчался, был далеко не бездарным человеком. Да что Каченовский! – поэт писал эпиграммы даже на своего старшего друга Николая Михайловича Карамзина!). А ныне обожает коверкать фамилии ценимый мною «главный православный писатель России» Владимир Крупин (Эдик Грязанов вместо «Эльдар Рязанов» и всё прочее в таком роде, – выглядит это, однако, по-детски и быстро утомляет).

Что касается собственно Лукьянченко-писателя… Кой-какие вещи его и я не принимаю, в особенности сатирические. Я пристрастен к его творчеству, – но иначе и быть не может, ведь, что б там ни говорили, не писатель выбирает читателя, а наоборот. Так вот, как бы я ни относился к писаниям Олега Лукьянченко, тут для меня всё сводится к одному: Лукьянченко – это литература. Это культура письма, грамотность, умение строить фразу, вкус и всё прочее. Его произведение имеет полное право быть напечатанным в «Ковчеге». Но у нас вредная работа. Нас окружают сложные люди. Попробуй быть редактором и никого не обидеть. Литература – вещь жестокая. Посему мы должны давать слово всем – я о достойных оппонентах говорю. И в этом – смелость и демократичность нашего издания, руководствующегося прежде всего качеством написанного. Потом: то, что в столице норма, у нас в провинции – скандал (буря в стакане воды). Я всегда говорил: писатель должен быть НАД схваткой, делать своё дело и ничего не бояться.

Эмиль Сокольский

Дежавю 15 лет спустя

Хоть я и имею честь быть членом редколлегии «Ковчега», обсуждать собственное сочинение считаю нелепым и неуместным. Что сказано – то сказано; что написано – то и читайте (или не читайте). Но переживаемое ощущение сплошного дежавю подсказывает компромисс: воспроизвести на страницах нашего журнала материал 15-летней давности, опубликованный в августе 1992 года на 4-й полосе ростовской газеты «Демократический Дон» (№ 15). Вот слово в слово тот давний текст:

«По следам наших публикаций
ИНТЕРВЬЮ НЕЗНАКОМЦУ

Публикация в «ДД» отрывков из новой повести Олега Лукьянченко «У нас в Подонске» (№№ 3, 6, 8, 10) принесла немало разноречивых откликов, как печатных, так и устных. Появились всякие домыслы, связанные с персонажами повести, да и касающиеся лично автора. Последний по времени – статья Г. Сухорученко «Помнит Россия великого сына!..» в «Донском слове» от 23 мая с. г., где растиражированы вовсе уж фантастические сведения об Олеге Лукь­яченко. Он назван, в частности, «начинающим литератором», хотя печатается более 20 лет, издал две объемные книги прозы, а Ежегодник БСЭ за 1989 год назвал его имя в ряду «давно и плодотворно работающих прозаиков».

Мы обратились к Олегу Лукьянченко с вопросом, не желает ли он как-то откликнуться на все эти домыслы и вымыслы. Он пожал плечами, потом вспомнил: «Есть у меня запись одного интервью. Я дал его человеку, назвавшемуся корреспондентом газеты «Будем милосердны», издающейся в Симферополе. Но с той поры его больше не видел… Может, подойдет?»

Мы решили, что интервью имеет право на публикацию.

– Олег Алексеевич, почему вы решили опубликовать отрывок из повести именно в «Демократическом Доне»? Насколько я знаю, эта газета пользуется в Ростове скандальной репутацией.

– Скандальной? Ну, это смотря у кого. Да и что понимать под «скандальностью» репутации? То, что редактору «ДД» Передистому областные власти всячески мешали выпустить первый номер? То, что редактор на голом энтузиазме газету делает? То ли, наконец, что с ним, пожилым человеком, шестеро здоровых лбов пытались нагайками расправиться, о чем вся центральная пресса сообщала? Если все это называется скандальностью, то Вы, наверно, правы, но я бы назвал это все-таки как-то иначе.

А что касается моей публикации в 6-м номере, которая привлекла Ваше (и не только Ваше) внимание, то она представляет собой продолжение той, что появилась еще в № 3, и, чтобы получить цельное представление, читать их, естественно, надо последовательно. Так вот тот, начальный, отрывок содержал в себе краткую историю и очерк нравов вымышленного города Провинцеграда, в прошлом Подонска (от названия реки Подон, на которой расположен), а в продолжении речь шла о тамошней (т. е. тоже вымышленной) писательской организации.

– Но для чего тогда было давать фамилии своим персонажам, всего лишь переиначив, да и то самую малость, реальные фамилии известных писателей Дона?

– По поводу «персонажей» моего отрывка – знаете, каждый волен угадывать в них кого ему заблагорассудится. Увидел Фролов каких-то конкретных своих однокорытников – его читательское право, но автор за чьи бы то ни было домыслы ответственности брать на себя не обязан. Я отвечаю только за то, что мною написано, а кто как понял – это уж факт не моей биографии. И, кстати, вполне допускаю, что, прочитай мой отрывок «художники слова» из Смоленска, допустим, или Твери, они могли бы «признать» и себя в моих персонажах. Это образы обобщенные, созданные на основе моих знаний и представлений о литературной жизни российской провинции, типические, так сказать. Впрочем, стоит ли Вам, филологу, объяснять это подробно…

– Да, это азы из школьного учебника.

– Именно. Но похоже, Фролову и иже с ним они пока неизвестны.

– Олег Алексеевич, а вы не боитесь, что вас могут понять приблизительно так: «Ну вот, еще один хочет сделать себе имя на скандальчике?»

– Ну, бояться тут нечего: чужие мнения от моей воли не зависят. Да и вообще – по отношению к любой читательской реакции я придерживаюсь формулы: «Читатель всегда прав». Прав тот читатель, которому, предположим, нравится моя проза, прав и тот, кому она не нравится. Сколько людей, столько мнений, и каждое какой-нибудь резон да имеет. А что до автора – помните пушкинские слова: «…ты останься тверд, спокоен и угрюм». И дальше: «… дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум…».

– А как вы относитесь к тому, что именно в таком ключе восприняли ваш отрывок некоторые писатели Ростова и встали на защиту творчества Шолохова?

– А кто сказал, что творчество Шолохова нуждается в защите? Разве его произведения сжигают на кострах или изымают из библиотек и заточают в спецхран? Запрещают изучать в школе? Ведь нет же! Любой может прийти в библиотеку и прочитать, купить его книги в личное пользование. Так что никакой опасности для творчества Шолохова я не вижу. А те, кто бьет себя в грудь, якобы защищая его, на мой взгляд, не о нем пекутся, а о самих себе. Блеск чужой славы их из мрака выхватывает – а то кто б и знал об их существовании. А повесть моя не о Шолохове или других литераторах Дона. Она о жизни литературной провинции 80-х годов.

– Но по одному отрывку это трудно понять. Честно говоря, я тоже воспринял публикацию как нападки на творчество Шолохова.

– Шолохов у меня вообще не упоминается. Есть персонаж, названный аббревиатурой ГПК, что расшифровывается как «Главный Подонский Классик».

– Откуда вы все-таки взяли факты? Ведь хоть вы и говорите о праве автора на вымысел, от каких-то фактов вы все-таки отталкивались.

– Строго говоря, это уже из «секретов» творческой лаборатории. Но раз уж Вы настаиваете… Любая знаменитость окружена ореолом слухов и легенд – в результате в массовом сознании возникает своего рода фольклорный двойник реального человека. Источник его у меня в тексте назван прямо: стоустая молва. И, разумеется, в этом образе реальное и фантастическое переплетено так, что не разъединишь да и не узнаешь, где быль, где небыль.

– Олег Алексеевич, а как вы относитесь к творчеству Шолохова?

– Я не специалист по творчеству Шолохова, поэтому могу высказать лишь частное мнение. Как читатель я поддаюсь обаянию шолоховских текстов и живу жизнью его героев. Как профессиональный литератор, я вижу мастерство Шолохова-прозаика, но и неодинаковый уровень этого мастерства, взлеты его и упадок. Как участник и свидетель современного литературного процесса, я знаю о существовании научной (подчеркиваю) проблемы авторства «Тихого Дона», до сегодняшнего дня окончательно не снятой. Это во-первых. Во-вторых, для меня, как и для многих, существует загадка личности Шолохова: белые (а возможно, и темные) пятна в его биографии, тайна полувекового творческого бесплодия, причины явно реакционных политических взглядов и общественных поступков. И, наконец, я убежденный противник мифа о Шолохове, созданного официальной пропагандой минувшей эпохи и искусственно раздуваемого доныне так называемыми «защитниками»: мифа, заменившего реально существовавшего человека и писателя на кумира, идола, которому дозволяется только курить фимиам и поклоняться и на которого строго запрещено взглянуть мало-мальски критическим оком. В роли служителей этого идола и выступают непрошеные защитники Шолохова».

Олег Лукьянченко

Пусть решают читатель и время

В шестнадцатом номере нашего журнала была опубликована первая часть романа Олега Лукьянченко «Провинциздат». Факт, что Лукьянченко – писатель самобытный: это очевидно хотя бы потому, что публикация вызвала настоящий шквал яростных споров, стала поводом для литературных дебатов. Причем не только ближнего, донского писательского круга. Свои отклики прислали И. Васюченко из Москвы, А. Хавчин из Мюнхена… С оценками Олега Алексеевича можно соглашаться или не соглашаться. Но писатель имеет право «сметь своё суждение иметь». Лично для меня это бесспорно. Вот почему наш журнал помог реализовать Лукьянченко его законное писательское право.

Физики давно заметили, что результаты исследования порой сильно зависят от личностной позиции исследователя. Можно сказать и иначе: каждый поклоняется своему божеству. Даже атеист. И он выбирает для себя систему мировоззрения, формирующую стереотип его поведения. Искусство (если оно истинное), точно так же как и наука, должно оценивать жизненные явления единственно по их внутренней сущности.

Словом, Олег Алексеевич вполне имеет право на свой взгляд на прошлое. Читатель же, взяв в руки номер «Ковчега» с опубликованным в нём «Провинциздатом», приобретает иное право: соглашаться или не соглашаться со взглядами Лукьянченко на это самое прошлое. Как допускаю и то, что этот взгляд одними разделяется безоговорочно, в то время как других возмущает до крайности. Вспомните: в 1848 году Салтыков-Щедрин, опубликовав свои повести «Противоречие» и «Запутанное дело», вызвал недовольство властей острой критикой в их адрес, был выслан на службу в Вятку за «вредный образ мыслей». И такое было в отечественной истории!

Талант сам по себе бесцветен и приобретает окраску только в применении к конкретному объекту, в преломлении создателя к своему творению. О. Лукьянченко талантлив, и факт этот он вполне доказал своим романом «Провинциздат».

Патриотизм, любовь к малой родине – те таинственные, но живые чувства, очертания коих трудно определить отчётливо. Но прикосновение их непрерывно ощущается в прозе Лукьянченко. Его сарказм вовсе не говорит об отсутствии любви к городу, в котором он прожил жизнь. Скорее, наоборот.

Как человек, имеющий ясную позицию, Олег Лукьянченко смело вынес на читательский суд свой «Провинциздат», чем приобрёл как единомышленников, так и оппонентов.

Обличительная сила правды увеличивается в романе Лукьянченко многократно, благодаря разнообразным художественным приёмам. Автор протестует против порядков той жизни, в которой жил в прошлом его герой и которые так энергично ныне защищают его оппоненты.

Провинциздат – это некое пространство. Вроде бы вымышленное, но и узнаваемое. А в этом пространстве люди – и тоже: как бы созданные фантазией автора, но в то же время и узнаваемые. Они живут в этом пространстве и действуют в нём. Автор рассказывает нам о них. Но вот незадача: рассказывает так, что не всегда поймёшь – говорит ли он всерьёз или водит нас за нос?

Роман О. Лукьянченко ещё раз напомнил об оскорбляющем всех нас многовековом «правиле» российской жизни: законы пишутся не для начальства! Нельзя отказывать ему в праве представить читателю свой взгляд на проблему. В этом и помог ему наш журнал. Лукьянченко не свойственны благодушие, доведенное до рыхлости, легкомыслие, доведенное до способности не краснея лгать самым бессовестным образом. Несомненно, есть много других тем. Но что поделать, если писателя Лукьянченко занимает именно эта тема. Он – художник. Он сотворил свой мир и в нём, в этом мире, закрутил-завертел те действия и по тем законам, которые ему показались почему-то важными и правильными. Он писал от имени своей совести, своего художественного вкуса, в меру своего интеллекта и таланта.

Если мы зададимся вопросом: имел ли он право так писать, то это заведёт нас совсем далеко – в дебри тоталитаризма или даже в ту далёкую область истории, когда сжигали людей на кострах за их взгляды.

В этом смысле роман Олега Лукьянченко продолжает традиции литературы Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Булгакова, других русских сатириков. И им в своё время крепко доставалось от внешне благообразной критики.

Кто такой Олег Лукьянченко и что такое его произведение – пусть решают читатель и время. Когда-нибудь его роман займёт своё достойное место в литературе. А кто мне возразит, что это невозможно, пусть съездит на машине времени в будущее и привезёт оттуда справку, что моё предположение не сбылось, тогда только я и покаюсь в том, что напечатал в нашем журнале это произведение.

Аркадий Мацанов, главный редактор «Ковчега»

добавить комментарий | комментарии (нет)