Продолжаем начатую в предыдущем номере нашего журнала  публикацию материалов с заседаний литературного клуба «Прямая речь», которые проводятся в последнюю субботу каждого месяца в кают-компании «Ковчега».
Предлагаем читателям наиболее интересные фрагменты клубных собраний, прошедших в марте, апреле и мае нынешнего года.
Ведущий – радиожурналист, автор программы «Площадь культуры» радио «Дон-ТР» Александр Пхида.

 

В кают-компании «Ковчега»

 

 
1. ПРОБЛЕМА ЛИДЕРСТВА В ЛИТЕРАТУРЕ
 
Ведущий. Девяносто лет назад, в феврале тысяча девятьсот восемнадцатого года, в переполненном зале Политехнического музея в Москве состоялся вечер «Избрания короля поэтов». Его участниками стали Владимир Маяковский, Константин Бальмонт и Игорь Северянин. «Всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием» это звание, как известно, было присуждено Северянину. Второе место занял Маяковский, третье – Бальмонт.
Сегодня это событие кому-то кажется забавным, другим – значительным и серьезным. Не стремясь повторить опыт своих легендарных предшественников начала двадцатого века, давайте в нашем клубе поразмыслим над вопросом: «А нужны ли вообще литературе если не короли, то признанные писательским сообществом авторитеты или лидеры?». Итак, проблема лидерства в литературе.
Николай Судоргин (Общество охраны памятников). Лидеры всегда нужны. Без них просто скучно жить. Они задают ориентиры в различных областях жизни, в том числе и в литературе. Это – уровень, планка. Все остальные либо хотят подстроиться под лидера, либо превзойти, если это альтернативные точки зрения. Поэтому, я считаю, лидеры необходимы. И чем больше их будет, тем интереснее.
Вячеслав Ярошенко («Литературная газета»). В творчестве каждый лидер. Если ты начинаешь на кого-то равняться, творчество уходит в сторону.
Ведущий. А если иметь в виду функцию лидера, как определяющую высокий критерий в творчестве?
В. Ярошенко. Высокие критерии в творчестве каждый определяет сам. Пушкин говорил, что художника нужно судить по законам, им самим над собой установленным.
Ведущий. У вас есть опасения, что лидер в этом смысле будет представлять некое сдерживающее начало?
Сергей Слепцов (журналист). Я могу прислушаться к какому-нибудь толковому совету любого умного человека. Но ползти на карачках?! Даже за Пушкиным не поползу.
Ольга Андреева (поэт). Хотелось бы в терминах определиться. Что такое лидер, и какие его функции мы имеем в виду. То ли он администратор, тогда у него энергии не хватит, чтобы писать. Или он прекрасно пишет, а мы на него смотрим. На нашего Букеровского лауреата, скажем, Дениса Гуцко. А если я буду смотреть не на него, а на Захара Прилепина, допустим, из Нижнего Новгорода? Не надо путать литературу с политикой. Есть разные идеи, разные мнения, и лидер будет сдерживать творческий процесс.
Николай Скрёбов (поэт). После пушкинского «ты царь, живи один» о лидерстве в литературе говорить как-то неудобно. Но давайте поделим эту проблему на формальное лидерство и лидерство неформальное. Очевидно, в любом творческом сообществе кто-то на виду, кто-то выделяется, как Денис Гуцко своей премией. Дай Бог, чтобы он оправдал эту премию и дальнейшими своими творческими успехами. Но всё равно каждый обречен на то, чтобы этот состязательный процесс проходил не на турнирах и ристалищах, в конкурсах на ту или иную литературную премию. Каждый работает индивидуально и всё равно в душе питает и творческую зависть (чувство очень здоровое, по моему мнению) к тем, кто продвинулся вперед, и определяет свое место в этом ряду.
Лидерство – это большая ответственность. Согласен с Ольгой Андреевой. Если лидер – администратор, то будь здоров, впрягайся, тяни, подтягивай и свои творческие возможности на этот уровень. Это очень ко многому обязывает. А неформальный лидер определяется преимуществом творческих симпатий, если хотите, располагает он других к себе или нет.
Ведущий. Но нужен ли лидер вообще творческому сообществу: полезен ли он, важен?
Н. Скрёбов. В таком индпошиве, которым является литература, куда важнее, чтобы каждый чувствовал себя если не лидером, то участником «гонки за лидером». Это важно для развития душевной мускулатуры. А так достаточно формального лидерства тех, кого выбирает творческий союз или сообщество себе в руководители. А неформальный лидер образуется негласным общественным мнением.
Ведущий. Быть может, если бы мы с вами собрались сейчас где-нибудь во Франции, в Бельгии или Южной Америке, и не стоило бы задаваться вопросом о творческом лидере. Но у нас вся литературная история строилась на этом поиске и определении творческого светоча и мерила. Вспомним речь Достоевского на открытии памятника Пушкину, вспомним, кем был Толстой в нашей литературе, к которому не зарастала не только народная, но и писательская тропа…
Олег Лукьянченко (прозаик). Применительно к лидерству, я думаю, можно развить известную формулу Мандельштама – о литературе разрешенной и литературе, созданной без разрешения. Точно так же обстоит дело и с лидерами в литературе: одних назначают декретом власти или определяют по каким-то формальным признакам (чины, почетные звания, премии и т. д.), а другие получают неформальный лидерский статус благодаря оценке их творческим сообществом, духовным сообществом, да просто мыслящей частью социума. В этом смысле безусловным лидером в России был и остается А. С. Пушкин.
Ближе к нашим временам, в начале XX века, в Петербурге существовала башня Вячеслава Иванова. Там собирались по средам лучшие литературные силы Петербурга. Все, кто впоследствии стал знаменит, первое признание получали именно там: Ахматова, Хлебников и десятки других будущих знаменитостей. Творческая значимость и, если хотите, лидерство определялись на петербургской башне Вячеслава Иванова.
С наступлением советской эпохи лидеров стали назначать сверху. Первым назначили Горького. Потом, правда уже посмертно, – Маяковского. Как вы знаете, на высшем уровне было объявлено: «Маяковский – лучший и талантливейший». И так на протяжении десятилетий продолжалось. Школьникам промывали мозги текстами назначенных лидеров, а лидеры истинные – те, кто и создавал подлинную литературу, в лучшем случае были гонимы, а в худшем истреблялись.
Горький по указанию власти собрал всех писателей в «колхоз». Получив официальный статус основоположника, он потерял авторитет духовный, каким обладал в силу своих прошлых литературных заслуг.
Похожую картину легко увидеть и на нашей донской почве. С одной стороны, авторитеты назначенные – Шолохов и его «донская рота». А с другой – лидеры, ставшие таковыми благодаря своей культуре, общественной позиции и интеллектуальной атмосфере, которую они вокруг себя создавали. Тут я назову в первую очередь Леонида Григорьяна, в культурном поле которого сформировалось не одно поколение лучших наших авторов, как в поэзии, так и в прозе. Он сорок лет занимает этот неофициальный пост духовного лидера донской литературы.
Лидер тот, кто создает вокруг себя духовное поле культуры и к кому люди тянутся сами.
Ведущий. Когда-то Александр Зиновьев на встрече с учеными Ростовского университета изложил свою теорию о человеческом обществе как о «человейнике», по аналогии с муравейником. Суть его утверждения заключалась в том, что в биологической природе человека заложен этот механизм лидерства. Человек по-другому в своем «человейнике» существовать не может.
Должно ли творческое сообщество сформировать для себя образ сильного, авторитетного, творчески самостоятельного лидера, который для начинающих, слабых и неопытных мог бы служить если не образцом для слепого подражания, то мерилом достойного отношения к профессии?
Н. Судоргин. Когда писатель стал известным, это предполагает, что он становится публичной фигурой. Лидерство предполагает известность, а если он пишет в стол и его никто не знает, то ни о каком лидерстве говорить не приходится. Лидерство – это некое публичное действие.
Александр Соболев (поэт). Я бы хотел посмотреть на эту проблему с системной точки зрения. Писательская среда, вообще среда искусства – это подсистема. Для любой системы принцип иерархичности естественен, и если система не иерархична, аморфна, то это либо вовсе не система, либо система в стадии перехода и организации. Наличие лидера и авторитета просто говорит о том, что система здорова.
Да, лидер может быть величиной изменяющейся. Говорить о едином лидерстве в литературе – в полиморфной, многокомпонентной среде – это все равно что сравнивать кислое и соленое. Но, тем не менее, здесь существует момент экспертной оценки. Лидер здесь понятие, в известной степени, и количественное. Когда мы говорим о Гомере или Пушкине, здесь экспертная оценка однозначна: общечеловеческая тематика, помноженная на талант, делает писателя той величиной, перед которой хочется преклоняться и чувствовать себя учеником.
У Анчарова есть отличное сопоставление двух терминов – «авторитет власти» и «власть авторитета». Неформальный лидер – это власть авторитета, это самоорганизующая вокруг себя величина. А авторитет власти разумный человек рассматривать не будет.
Если говорить о нашем времени, отсутствие явного лидера говорит о некоем становлении системы и структуры, о ее недоразвитости на нынешнем этапе, может быть, и о ее неблагополучии.
Ведущий. Вот еще что мне показалось важным в наших попытках определиться с проблемой лидерства в современной литературе. На самом деле вопрос лидерства – это вопрос о месте писателя в нашей сегодняшней жизни, о цене и ценностях литературы, если вспомнить тему нашего первого собрания.
Прошлым летом в Таганроге на Книжном фестивале у меня была встреча с писателем Александром Кабаковым, и он в интервью сказал, что чем благополучнее общество, чем выше уровень его сытости, тем менее нужна этому обществу литература в ее миссионерском значении. «Забудьте «властителей дум», они сейчас никому не нужны. Сейчас литература должна только развлекать», – считает Кабаков.
Сейчас же, во время нашей дискуссии, я поймал себя на мысли, что мы все время говорим о значимости литературы в нашей жизни. И о роли и месте ее творца в ней. Кто он, писатель, сегодня, говоря простым школярским языком? Передовой человек своего времени, формулирующий и открывающий в своих текстах ценности для современного общества и в этом качестве предстающий в нем художественным и духовным лидером, или развлекатель, обслуживающий досуг скучающих соотечественников?
Н. Судоргин. Лидер – этот тот, кто актуален в настоящий момент, и если это глубокий писатель с основательным подходом к проблемам современности, то он сохранит эту актуальность на длительный период времени. Актуальность – это соотношение злободневного и вечного в одном произведении.
Н. Скрёбов. Я хочу наши общие рассуждения пояснить на конкретном примере творчества ростовского писателя Дениса Гуцко. Гуцко зарядил меня энергией боли. Как будто мне самому ее недоставало?! Я после «Там при реках Вавилона» долго не мог адекватно воспринимать мир. Вроде все знал об этом конфликте из газет, радио, телевидения. И сам образ Мити, и русская бабушка, пытающаяся говорить с грузинским акцентом, и собака, перетаскивающая щенков, – на этих деталях построено все. Так много отозвалось. Потом я в «Знамени» прочел «Апсны абукет». А когда читал «Покемонов день», боль была запредельной. И эта способность писателя передать читателю такие запредельные ощущения, наверное, и ставит его выше других.
Лидерство определяется не премиями, даже если это решение высокого жюри, а тем, как мы воспринимаем и ощущаем писателя впередсмотрящим и идущим и чувствуем себя идущими за ним. Это естественное ощущение признания первенства.
В. Ярошенко. До «Букера» Денис Гуцко был отмечен премией Шолохова, но никакого особого общественного резонанса это не имело. Шолоховская премия не сделала Гуцко знаменитым. Именно Букеровская премия, ее статус в общественном сознании, сделали Гуцко известным и вывели в лидеры. Но парадоксально то, что, являясь членом Союза российских писателей, в его жизни Денис особой роли не играет. В моем разговоре с председателями ростовских союзов Вороновым и Коломенским прозвучала мысль, что отношение к писательским союзам со стороны властей определяется тем, каков авторитет у членов этих союзов, каков у них вес. Вот мы говорили о лидерстве Шолохова, но он никогда не принимал участие в работе Ростовского отделения Союза писателей. Он стоял на учете в Москве. При этом он был членом Верховного Совета, а помогал своим общественным и художественным авторитетом. Сейчас нет у нас авторов, нет писателей, которые своим авторитетом могли бы повести всю писательскую организацию за собой и вернуть её прежний авторитет. Вот об этом надо говорить.
Еще такой вопрос. Было сказано, что клуб «Прямая речь» является клубом профессиональных писателей. Я присутствую на втором заседании, вижу здесь прекрасных писателей, но далеко не всех, хотя темы дискуссий вроде бы должны были их волновать. Очень важным на сегодня является вопрос о критериях оценки сегодняшней литературы и ее ценностях. От этих вопросов писательское сообщество не должно уклоняться. И сами члены Союзов и их руководители должны быть там, где эти вопросы поднимаются. И как формальные лидеры обязаны эту работу организовывать и поддерживать. В противном случае они просто плохо выполняют свои прямые обязанности.
Ведущий. Очень важный момент вы заострили. Проводил ли Союз российских писателей, его Ростовское отделение пресс-конференцию по поводу награждения Гуцко Букеровской премией? Нет. Но почему бы, скажем, не использовать такой факт общественной и культурной жизни, получивший огласку всероссийскую, здесь, в Ростове? Чтобы упрочить уважение к писательской организации, привлечь внимание к ее существованию. Вот такой прагматический поворот темы. Ведь нужен какой-то авторитетный лидер, с помощью которого можно было бы решать проблему уважительного отношения к литературе и культуре как таковой, к писательскому сообществу.
А. Соболев. Очевидно, повышение авторитета писательской организации – вещь важная, потому что, будучи на слуху, это привлечет внимание читателей. Но обольщаться в этой связи относительно хорошего отношения власть предержащих не стоит, ибо власть, особенно в нашем регионе, интересуют в основном цены на пшеничку и тротуарную плитку.
Ведущий. Конечно, наивно было бы считать, что мы собрались здесь для того, чтобы выбрать для себя какого-то творческого или человеческого лидера… Но сам процесс нашего общения, в котором мы размышляем над теми проблемами, которые нам всем кажутся важными, быть может, и даст возможность выявиться тому самому лидеру или группе лидеров, которые смогут стать для всех объединяющей силой в отстаивании общих творческих и художественных интересов.
 
2. ЛИТЕРАТУРА И ГРАФОМАНИЯ – АНТИПОДЫ
ИЛИ СТУПЕНИ ЕДИНОГО ПРОЦЕССА ТВОРЧЕСТВА
 
Сергей Сущий (поэт, прозаик, культуролог). Прежде всего, нужно определиться с критериями графоманства. Все сходятся на том, что графоман – это тот, кто пишет слабо. Правда, понятия слабости разнятся у каждого в отдельности.
Кто определяет силу и слабость поэта? Те, кто их читают. Начнем с поэтической составляющей графоманства. В поэзии графоманство оценивает само сообщество тех, кто пишет стихи. Включая тех самых графоманов, которые могут чужие стихи оценивать гораздо объективнее, чем свои собственные.
На мой взгляд, можно выделить три основных типа графоманов. Первый тип – тип человека косноязычного, просто неграмотного. Пример из литературы – главная героиня рассказа Б. Лавренева «Сорок первый» Марютка. Вот её стихи:
 
Ленин – герой наш пролетарский
Поставим статуй твой на площаде
Ты низвергнул дворец тот царский
И стал ногою на труде.
 
Это графоманство косноязычное – здесь текст идет сплошным безграмотным потоком. Этот тип уже почти не представлен сегодня.
Второй тип графомана – трафаретный. Человек, пишущий правильно, но заштампованно и вторично. Проблем с его определением не так уж много.
Третий тип – это графоман-абсурдист. Он понимает, как писать нельзя, но написать хорошо не может. И он уходит, как говорят в криминальной среде, «в непонятки». Этого графомана не каждый и опытный писатель сможет определить.
Есть ли всё-таки критерий различия? Критерий – это пронзительность звучания, энергетика, на мой взгляд.
Анна Курочкина (литобъединение «Окраина»). Я считаю, что можно быть талантливым графоманом. Нельзя противопоставлять поэзию и графоманию. Бездарный поэт, он всегда графоман, а талантливый графоман может стать поэтом.
 
Какие глухие предместья
Встают из трухи,
Там трогают только
внезапно
плохие стихи.
Проездом заходишь в квартиры,
Там чья-то навзрыд
Душа неумелая
в дыры
Стихов говорит.
 
Это одно отношение к графомании. А вот другое:
 
Читай поэзию, страна,
От всех окраин до столицы.
Свой пыл отдаст тебе сполна
Мудак, кропающий страницы.
Рябит в глазах от фраз пустых,
Подслушанных метафор,
Куда ни плюнешь – всюду стих,
Во что ни вступишь – автор.
 
Противопоставлять нельзя графоманию и поэзию – это два взаимодополняющих элемента литературы.
Вадим Исачкин (поэт и издатель). Я в литературной среде давно и считаю, что графомании бояться не следует. Графомания, я так определяю, – это любовь к графическому (или написанному) слову, к графике слов. Чем больше людей любят слово, тем лучше, и в этом коллоидном растворе обязательно выкристаллизуется настоящий талант и поэт.
Ведущий. Если этак «по-ленински» сформулировать эту позицию, то это будет примерно так: «Не надо бояться человека с пером, товарищи!»
Виталий Федоров (бард): Мы берем разных полей явления. Есть профессионализм, а есть дилетантство – это одна линия. Есть талантливо написанный текст, а есть и неталантливо. С графоманства, мне кажется, нужно снять налет отрицательной оценки. Графомания – это любовь к писанию, а уж попадет ли автор в профессионалы или таланты, это не от него зависит, а от природных способностей.
Литературный процесс порой хочется уподобить игре «Спортлото», где крутится много шариков. Они одинакового размера и веса, но, когда барабан останавливается, какой призовой шар выпадет, неизвестно. Так же и в творчестве. Какой писатель или поэт войдет в резонанс с Вселенной и тем, что у нас происходит сейчас, это вопрос божественной лотереи.
Инна Калабухова (прозаик). Не нужно, мне кажется, путать дилетантизм с графоманством. Дилетантами себя называли Тютчев, Апухтин – на жизнь они зарабатывали не литературным трудом. Дилетант – это тот, кто независимо от таланта не делает из литературного творчества профессию. Графоманство же – это неукротимая потребность писать независимо от того, есть у тебя способности или нет. Наверное, никто столько не сталкивался с графоманами, сколько я. Я проработала всю свою жизнь не только в газете, но и в журнале, в отделе литературы и искусства. Эта графомания к нам шла мешками. Например:
 
Спутник по небу летает
И ракету подгоняет:
«Ты лети, лети, сестра,
Нас ведь славит вся земля.
Спутник всей земли советской.
По небу летаю.
Штатам я не принадлежу –
Место свое знаю».
 
С. Сущий: Скажите, а если бы это было единственное стихотворение человека. Графоман он или не графоман?
И. Калабухова. Нет, не графоман.
С. Сущий. А если немножко таких стишков, на пару-тройку сборничков – это еще не графоман? (Гул, смех.)
И. Калабухова. Это человек, возбужденный социальной ситуацией, в которой все пишут стихи про спутники или ещё про что-то, и он решил, что он тоже может. Был другой у нас такой «писатель», который заваливал нас прозаическими мешками. Например, его пьеса называлась «Уполномоченный райкома». Это в глубинку посылали кого-то от райкома партии что-то протолкнуть, активизировать сбор урожая, и вот как его там соблазняли, пытались купить, обмануть. Была заведующая сельпо Маша, которая должна была его соблазнить.
Ведущий: А он, несмотря на это, собирал урожай.
И. Калабухова. А реплика была: «Маша падает и заголяется». В общем, графоманы в общеупотребительном смысле – это люди, которые одержимы писанием, но в то же время писать не могут. Графомания – это сложная штука. Но говорить, как некоторые: «Оставьте их в покое, и они постепенно выпишутся в Бродских», – я бы не стала.
А. Курочкина. Мы сам термин графомания не определили. Он идет из медицины.
Ведущий. Болезненное пристрастие, приверженность болезненная.
А. Курочкина. Если давать эту оценку, то это действительно человек, зависимый от писания.
Ведущий. Мы, кажется, чуть-чуть запутались. Существующее в обществе отрицательное понимание: графомания – с приставкой «мания», с приставкой болезненности. Если отвлечься от этого термина, а мы постоянно отвлекаемся и говорим о графомании, как о стремлении к творчеству, как необходимости писания, выражения своих впечатлений от жизни в литературной форме, то вспоминаю такой пример.
Есть замечательный фильм режиссера Кауфмана «Перо маркиза де Сада». Там маркиза бросают в тюрьму, но он пишет и в тюрьме. У него забирают перо, но он вскрывает вены и начинает писать кровью. Он не может остановиться. В своем крайнем пределе эта потребность болезненна. Но в итоге все решает результат и мера таланта в нем.
Н. Скрёбов. Я хочу в чем-то поддержать Аню Курочкину, что все мы немножко графоманы – «немножко лошади», как у Маяковского. По побудительным мотивам писательство и графомания неразличимы. Но разница в том, что графоман сразу пишет собрание сочинений, а неграфоман сомневается, что оно у него будет. В свои пятнадцать лет я не сомневался. Стал студентом и перестал вообще писать. Извините, все о себе. Я просто хочу напомнить всем известные цитаты. Николай Доризо: «Графоман – это труженик, это гигант, это гений, лишенный таланта». Или Лев Озеров, простите, всё хрестоматийно: «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами».
 С классификацией Сергея Сущего я совершенно согласен, но я бы еще упростил. Марютка, которая так метко стреляла и при этом пыталась писать стихи, занималась не своим делом. Даже не то, что она не умела писать. Но просто раз она может отстаивать революцию таким образом, то незачем воспевать ее вождя в стихах. Этим пусть займутся другие.
Ведущий. Стреляй себе и считай.
Н. Скрёбов: Так вот, по-моему, графоман отличается от профессионального литератора или литератора от Бога тем, что он занимается не своим делом, не отдавая в этом себе отчета. И в этом может быть и болезненность, и «ну почему же других печатают, а меня нет. И чем я хуже?!»
Тут я покойного Владимира Сергеевича Сидорова перескажу о том, что стихи – понятие качественное, а поэзия – понятие количественное. Стихи посредственные можно сделать хорошими, но не пребудет и не убудет там поэзии. Поэзия или есть, или ее нет. Или ее капля, как у нас, или океан, как у Пушкина. Так этого тоже графоман не понимает. Ему никак нельзя это передать, только выстраданным опытом.
У Владимира Корнилова есть прекрасное стихотворение, называется оно «Баллада о Буткове». Евгений Бутков был действительно. Это семидесятые-восьмидесятые годы девятнадцатого века. Он добрался до Петербурга, в углах самых худших останавливался и писал, писал. «Вроде достоверный написал рассказ. «Нет, не Достоевский», – слышит всякий раз». Дальше чахотка, в общем, пропал человек. И такая концовка у этой баллады:
 
Маленький писатель –
Это что за червь?
Ты таких, Создатель,
Наплодил зачем?
Где найти им славы,
Мир перевернуть,
Если сердцем малы
И таланта чуть.
 
Ведущий. Николай Михайлович хорошо это изнутри поэта передал ощущение подлинности или неподлинности: что сам поэт должен знать свое место и ощущать, что истина, а что нет. А я со стороны наблюдаю нашу литературную ситуацию, которая еще у Дени Дидро в его «Жаке-фаталисте» передана.
К редактору приходит графоман, приносит свои стихи, редактор их отвергает. Графоман приходит вновь, редактор от него бежит. В конце концов графоман его ловит в коридоре и спрашивает: «Почему вы не печатаете мои стихи?» Редактор отвечает: «Ваши стихи плохие». Тогда графоман у него спрашивает: «Скажите, а среди читателей больше тех, кто в состоянии понять, что мои стихи плохие, или тех, кто не может отличить плохое от хорошего?» – «Больше тех, кто не может отличить». – «Так что же вы мешаете мне разговаривать напрямую с мне подобными?! – говорит графоман. – Мы же поймем друг друга».
Так не являются ли на сегодняшний день наши сетования на то, что графомания одолела, следствием того, что в массе утрачены критерии понимания и вкуса в литературе?
И. Калабухова. Печатается графомания. Говорили о том, чем отличается графоман от писателя, но, может, еще стоит сказать о разнице между графоманом и человеком, который начинал писать, но бросил. У этого человека есть врожденный вкус, и он сам себе поставил отрицательную оценку, а у графомана этого врожденного вкуса нет.
Н. Скрёбов. Защитной реакции пишущего организма на графоманию у него нет.
Ведущий. А есть ли защитная реакция у культурного сообщества?
С. Сущий. Начиная сегодняшний разговор, терминологически я исходил из того, что графоманство – это слабость. Здесь же выступил и другой критерий, и он имеет право на существование. Графомания – это тяга. Если тяга к писанию – это и есть критерий графоманства, то это можно обозначить и как трудоголик на почве литературы. Есть масса людей-трудоголиков. Клерк сидит до девяти вечера и сметы свои кропает. А дальше – творческое начало. Способна ли эта трудоголическая деятельность к тому, чтобы из нее что-то выросло реально? Причем выросло так, чтобы в этом мире что-то изменилось, то есть появилось нечто значимое.
О. Лукьянченко: Я считаю, что употреблять слово «графомания» как термин некорректно. Из-за его многозначности каждый трактует его по-своему. Сам я, как практикующий литератор, пользуюсь им как оценочной метафорой. Считаю графоманом автора, который не владеет словом; проще говоря – не умеет писать. Вот для меня первый и основной критерий. Впрочем, это достаточно непросто отличить, кто умеет, а кто не умеет. Бывает, кто-то и умеет, а делает вид, что не умеет. Или наоборот. А бывает, человек плохо владеет словом, но ему есть что сказать, и читать его интересно. Язык не повернется назвать его графоманом.
Я бы ещё привел пример из шахмат. И начинающий кое-как умеет играть, и перворазрядник – отменно по сравнению с начинающим, а есть гроссмейстеры. Так в чем разница между гроссмейстером и даже перворазрядником? В том, что первый в одной и той же позиции видит в сотню, в тысячу раз больше, чем перворазрядник. Точно так же и в литературе. Человек пишет и думает, что пишет хорошо, не хуже других. Но тот, кто смотрит на его тексты с более высокой квалификационной ступени, не может с ним согласиться. И что на практике получается? Получается, что, если «графоманы», пусть даже перворазрядники, будут вариться в собственном котле, они никогда не научатся оценивать свои писания более или менее объективно. А если они будут ориентироваться на вершины, тогда у них хотя бы здравое понимание того, что они написали, своих возможностей возникнет. Это мне кажется первым этапом для любого пишущего человека: понять, что литература существовала и до нас и что мы стали писать не с нулевой отметки, а имея до себя колоссальнейшие пласты вершинных достижений, и сравнивать себя не с ближайшими собратьями, а с этими вершинами. Только тогда литература сможет развиваться. И тогда мы сумеем определить, кто графоман, а кто нет.  
 
3. МОЖЕТ ЛИ И ДОЛЖНА ЛИ ПРЕОДОЛЕВАТЬ
СВОЙ ПРОВИНЦИАЛИЗМ ПРОВИНЦИЯ?
 
Ведущий: Что такое провинция, ее ценности, ее достоинства и недостатки, слабости и сильные стороны. Об этом хотелось бы поговорить.
О. Андреева. Я хочу начать с цитаты из словаря Ожегова: «Провинциальный – отсталый, наивный и простоватый».
Наталья Суханова (прозаик). Я считаю, что провинция это всегда новизна. Как это было в Древнем Риме? Все новое приходило в Рим из провинций.
Ведущий. Сразу явное и интересное противоречие: Ольга процитировала, что это отсталость. Вы считаете, что новизна.
Н. Суханова. Это может быть отсталость, но очень полезная, отличающаяся своеобразием. Потому что в центре все усредняется. Понятия усредняются, литература усредняется. А те, кто начинает как бы с нуля, способны увидеть и сказать что-то новое.
Ведущий: А разве не является отличительной чертой провинции ее несамостоятельность, зависимость от центра, обязательная подражательность? Русские барыни ездили в Париж, чтобы приодеться. Да и мы сейчас. Недавно прошел конкурс «Евровидения», где Россия победила. Но есть мнение, что мы в этой победе ужасно провинциальны. Потому что ничего самобытного наша поп-культура не предъявляет, а всего лишь жалко подражает Западу, который в данном контексте является центром
Н. Суханова. Плохо, когда ты себя сам не ценишь и подражаешь некой усредненности. Если в Москве много журналов, если там больше зарабатывают, если оттуда радиовещание на всю Россию, то возникает ощущение такое, что там высшая ступень. А по-моему, нет. Сейчас Москва стала гораздо провинциальнее, в плохом смысле слова, а провинция становится более самостоятельной.
О. Лукьянченко. Зададимся таким вопросом: что знали бы мы о Чехове, проведи он всю жизнь в Таганроге?.. Боюсь, ничего бы не знали. В России провинция не совсем то же, что в цивилизованном мире. Потому что Россия, так исторически сложилось, – страна моноцентричная. Все дороги ведут в Москву. Многие мировые столицы полицентричны. И это обстоятельство является выражением ментальности российской.
То же и в литературе. Некая ростовская чиновница, занимавшая посты в культуртрегерской среде, на одном из собраний с гордостью заявила: «А сколько замечательных, знаменитых людей дал Ростов!». Кому? Москве. Речь о том, что те, кому удалось отсюда уехать, там только и развернулись и получили признание. Чем же тут гордиться-то? Для города и всего региона гораздо продуктивнее было бы, если бы они не уехали, а остались и здесь получили возможность реализовать себя.
Ведущий. Реализовать себя и прозвучать на всю Россию.
О. Лукьянченко. Вот именно этой возможности российская провинция не дает.
Ведущий: Хочу добавить. В Ростове издан широко известный альбом, посвященный славным землякам, ныне обитающим в столице. И этот альбом называется «Наши». Поразительным образом «нашими» мы становимся, когда уезжаем из Ростова. Все, кто, грубо говоря, не засветился, не проявил себя за пределами Ростова, они оказались не «наши». Чтобы быть нашим, нужно уехать. Тут мы о механизмах признания. Что у нас считается значимым, и кто влияет на определение значения.
Н. Суханова: Я видела многих людей, которые в Москву приезжают талантливыми, а там начинают писать все хуже и хуже.
Ведущий: Ваша мысль находит подтверждение в некоторых материалах, которые мне удалось просмотреть. О столице говорят как о некой усредненности. О центре, который вбирает в себя оригинальные истоки, предает гласности, на них делает деньги, делает имя и усредняет. То есть провинция рождает новое, а столица инвентаризацию проводит этому новому и усредняет.
С. Сущий. Столица имеет несколько функций. Первая – это локомотивная функция. Столичная культура – это некий двигатель, ориентир, на который провинция, так или иначе, равняется.
Вторая функция – собирателя и транслятора. Где бы еще могли встретиться Владивосток, Смоленск, Хабаровск, Архангельск, Ростов в такой стране, как наша? Допустим, в Бельгии – другое дело. В России нужен единый центр. Другой вопрос, что одного центра для такой страны мало.
В мире существует несколько форм регионализации культуры. В зависимости от того, как складывается история страны, какова степень ее населенности, какие в ней города, каков политический режим. Пример полицентрический – Италия или Германия. Еще замечу, что культура относится к сферам деятельности сверхцентрированным по своей природе. Если мы возьмем все эпохи и страны, то увидим, как культура ползла в центры. Чем крупнее центры, тем она больше аккумулировалась. А элитная культура вообще предпочитает крупные центры. Если это качество, присущее культуре само по себе, усиливается политическим режимом (как у нас, например, авторитарным), то здесь сверхконцентрация может достигать гиперболизированных форм. Если мы возьмем сталинский период, то не увидим на окраинах ни одного элитного автора. Шолохов – это маленькое исключение.
Российская культура всегда сверхконцентрирована. И сейчас остается это качество, но оно размывается мировой тенденцией, связанной с децентрализацией. Формирование сетевых структур способствует тому, что не обязательно ехать куда-то и покорять. Самый простой пример – Денис Гуцко. Вот он из Тбилиси перебрался в Ростов; спустя время он вписан в московский литературный круг, который сейчас на самом деле не круг, а сотня кругов. В один из маленьких кружков московских он вписан хорошо. И не надо ехать в Москву. Более того, если он поедет в Москву, он может там потеряться. Оставаясь здесь, он может быть столичным человеком. Уникальный опыт Толстого в «Ясной поляне» сейчас могут повторить сотни и тысячи людей.
Ведущий. Этот процесс децентрализации, определения мощных культурных центров в провинции вам кажется важным, необходимым?
С. Сущий. Он абсолютно объективен и продолжается на протяжении двух-трех последних веков. С того момента, как появилась новая Петровская культура, начался этот процесс.
Н. Скрёбов. О чем мы здесь не говорили, так это о провинции как хранительнице языка. Вот эта центростремительная тенденция «в Москву, в Москву...» – она, в общем, усредняет язык. В этом смысле провинция литературе необходима, как источник живого языка. Дай Бог, чтобы он здесь сохранился.
Н. Суханова. Надо говорить не только о великой провинции, но и о великом языке провинции.
Ведущий. Два слова напоследок. О провинции великой и ничтожной. Процесс децентрализации идет. И провинциальные центры могут претендовать на некую значимость в общекультурной ситуации страны. Об этом стоит задуматься, не впадая в агрессивный провинциализм, не завышая свои возможности, критически к ним относясь, но и ценя то богатство, те россыпи драгоценные, по которым ходит провинция.
Не проходите мимо. Поднимайте эти самоцветы, и давайте их сохранять. И светить ими на всю Россию!

добавить комментарий | комментарии (нет)