Весной 1769 года на левый берег реки Миус по распоряжению Коша (главного управления Запорожской сечи) пришли более 500 душ казачьих семей. До июня они занимались рыболовством, а потом часть из них стала возводить себе постоянное жильё – землянки и мазанки. В августе переселенцев прибавилось (запорожские казаки, казённые крестьяне), и через месяц на Миусе образовались три слободы: Первая (Нижняя), Вторая (Средняя) и Третья (Верхняя). Со временем они получили новые названия по устроенным в них церквям – во имя святителя Николая, Святой Троицы и Покрова.

Теперь эти слободы зовутся сёлами: Николаевка, Троицкое, Покровское. Первое – давно уже пригород Таганрога и почти дотягивается до него своими дачами, а к северу идёт на гору похожими друг на друга кирпичными домиками. Лишь за поворотом дороги (река уклоняется вправо – за нею следует и обрыв) показывается первая «запорожская» хата: деревянная, со ставнями, с нависающим козырьком черепичной крыши, который поддерживают брёвна-столбы, и с резным карнизом, – такие больше встретятся в Троицком и Покровском. Они – архитектурная, этнографическая достопримечательность «слободского» запада Ростовской области. Переулки неторопливо клонятся к долине Миуса. В весеннее половодье река разливается необъятным озером, её туманные противоположные берега кажутся чужими, недостижимыми...

Самое приметное место здесь – загиб обрыва, поворот главной улицы, и рядом на поляне – церковь, без которой Николаевка выглядела бы рядовым селом.

Постройкой церкви обеспокоились уже тогда, когда число жителей Нижней слободы перевалило за четыре сотни: из крепости Димитрия Ростовского перевезли старую деревянную церковь Рождества Богородицы и осенью 1782 года освятили во имя Николая Чудотворца. Через шесть лет, зимой, она сгорела – по одной из версий, оттого, что в пономарне во время вечерни не затушили угли.

До 1791 года, пока не собрали новую церковь, во имя Преображения Господня (материалом послужила ветхая Михайловская из Таганрога), в слободе работала часовня. Есть данные, что в слободе была и третья деревянная церковь (с 1811 года), названная, подобно первой, в честь св. Николая. Тогда слобода и стала Николаевкой.

В 1850 году (в основном, на деньги Марии Степановны Вольховской, жены штаб-ротмистра), в слободе, наконец, возвели каменную Николаевскую церковь, которую венчал большой круглый барабан, характерный для стиля ампир (уже немодного в больших городах). Боковой вход выделялся пологим сводом, приделы в честь Преображения Господня и Чудотворцев Косьмы и Дамиана объединяла большая полукруглая апсида. В 1887 году соорудили деревянную колокольню, а в 1914-м каменную – четырёхугольную, толстую, грубую, совсем не в тон возвышенному образу храма. Вход в притвор напоминал короткий туннель.

Cлавился храм девичьим хором. Пение вызывало слёзы умиления у блаженного Павла Таганрогского, глубоко почитаемого в наших краях святого. Однажды старец просил священника Антона Николаевича Попова, собравшего этот хор: «Когда я помру, то ты, отец Антоний, приезжай меня хоронить». В 1879 году хор вместе с о. Антонием и приехал в Таганрог…

Хранительницей заветов блаженного Павла стала его послушница, уроженка Николаевки Мария Величко (Мать Мария или, иначе, Мать-игуменья). В 1927 году семидесятипятилетняя старица Мария вместе с другими членами религиозной общины была арестована, оштрафована и выслана за пределы Северного Кавказа на три года по обвинению в вымогательстве (торговле «лечебной» землёй с могилы старца). Умерла Мария Величко в Таганроге во время оккупации; как писал краевед Олег Гаврюшкин, немцы «устроили ей пышные похороны».

А в церкви на родине Марии Величко они держали пленных. Говорят, при отступлении фашисты загнали их в подвал и взорвали его.

В стены храма попадали танковые снаряды, а вот метившая в колокольню авиационная бомба ушла глубоко в землю не разорвавшись. Там она не опасна, говорят сапёры, так и не сумевшие её достать…

 Наши власти закрывали храм всего раз, в 1959 году. Утварь тогда перевезли в село Синявское, в церковь Всех Святых, а здесь сельсовет порешил разместить спортзал; однако, за отсутствием отопления, поступил более традиционно: устроил склад зерна и ядохимикатов. Отрава и загубила росписи.

Едкий запах не давал свободно дышать ни отцу Евгению, ни прихожанам, сообща восстанавливавшим с 1989 года Никольский храм. Однако службы шли постоянно. И однажды под куполом проявился образ Пресвятой Богородицы с ангелами вокруг!

…В Николаевку лучше приезжать по весне, в пору цветения вишен и яблонь, когда едва пробивается лист грецкого ореха и голыми ещё стоят акации, когда мягко поблёскивают синевой разливы Миуса… Церковь, выкрашенная в жёлтый цвет, кажется под молодым солнцем добрее, сверкают кресты, как символ радости жизни. Не радует только стоящий напротив, на бугре, старый, длинный, во много окон, заброшенный кирпичный дом на высоком подвале – бывшее церковно-приходское училище, построенное в 1881 году при священнике Иоанне (в советское время – школа), ещё один исторический памятник Николаевки.

В церковь можно приехать в любой день: двери открыты! За ними – широкие парные своды, разделяющие зал на три части, стрельчатые ниши, лики евангелистов, люстра, позолоченные иконостас и оклады свеженаписанных икон… И мощевик, к которому подвёл меня молодой настоятель храма отец Алексей (он мне запомнился своими проникновенными, спокойно-внимательными серыми глазами):

– В январе двухтысячного года владыка Пантелеимон благословил нашего благочинного отца Александра передать нам в храм частицу мощей старца Павла. Есть предание, что блаженный Павел часто бывал здесь, помогал строительству. Николаевцы чтили его, ходили к нему в Таганрог за советом, за утешением, за поддержкой. И вот сейчас приходят сюда, к его мощам. Как и тогда, с надеждой: на исцеление, на утешение, на поддержку.

 

 

До 1769 года, пока не образовалась Средняя слобода, здесь стояла военная застава, прикрывавшая Таганрог с тыла. И теперь при выезде из села Троицкого хорошо заметна полынная горка с плоской вершиной – с неё далеко видны примиусская низменность и размашистое предместье Верхней слободы, или села Покровского, центра Неклиновского района: сплошной гурьбой серые домики, взявшие подъём, за которым уже горизонт.

А Нижняя слобода просматривается с южного края Троицкого: она узнаётся по церкви, так же как ориентиром Троицкого со стороны Нижней служит его собственная церковь.

Нижняя, Средняя и Верхняя слободы – Николаевка, Троицкое, Покровское – как встарь, друг у друга на виду. Они немного похожи; ещё можно встретить в них одну-другую «запорожскую» хату с высокой открытой галерейкой под козырьком крыши. Троицкое из трёх сёл самое малое, оно растянуто вдоль дороги немного в стороне от реки, и засажено довольно однообразно, – в основном, акациями (и единственный, за пересохшим ручьём, сквер – тоже сплошь акации). Однако побывать здесь стоит и ради исторических воспоминаний, и ради замечательной церкви, для наших краёв редкой, а для небольшого села – на удивление монументальной и торжественной.

Издали-то она видна, а вот проходя или проезжая рядом, её синий купол и не заметишь за невысокими крышами домиков и верхушками деревьев. Но и хорошо, что она в стороне от местной трассы, на краю большого травяного поля, и прижимается к тихой улице: так, среди домиков, в низеньком булыжном ограждении, при акациях и серебристом тополе, она выглядит уютно и тепло, как сто лет назад…

Прежде в Средней слободе стояла часовня, а в 1777 году запорожские казаки Нижней, Средней и Верхней слобод собрали денег и купили в крепости Димитрия Ростовского ветхую Успенскую церковь. Перевезли, укрепили и переименовали в Троицкую. А по ней и Среднюю слободу назвали в её честь. Церковь освятили в апреле следующего года, но не во имя Троицы, а во имя Сошествия Святого Духа. Всего через пятнадцать лет богослужения перенесли в молитвенный дом: прогнили подвалы, протекал потолок, и церковь с богатым иконостасом в любой момент могла рухнуть. За три года выстроили другую, на каменном фундаменте, с колокольней и оградой.

Новую, трёхпрестольную каменную во имя Воздвижения Креста Господня возвели в 1830 году, – по-столичному броско, величественно, в модном ампирном духе: по обе стороны «дворцовые» сглаженные ризалиты (выступающие части здания во всю его высоту), повсюду – даже на круглом широком барабане – сдвоенные пилястры, небольшой праздничный фронтон над папертью, длинные решётчатые окна, башенка колокольни в четыре проёма; и при этом – образцовая чистота стиля. Но всё же давал о себе знать провинциальный почерк автора проекта: утяжелён и велик барабан, приземиста и несколько занижена колокольня, и как результат – явная статичность здания храма, составляющего с колокольней одно целое. Что не мешало, конечно, быть ему достойным украшением живописного уголка Приазовья, слободы «многолюдной, с населением промышленным и зажиточным», как сказано в историко-статистическом описании Екатеринославской епархии за 1880 год. Впоследствии слободу Троицкую называли селом; незадолго до революции волостной центр село Троицкое насчитывало свыше 10 000 жителей, – в основном, крестьяне (для сравнения, население Николаевки было едва ли не вполовину меньше, а Покровского – на четверть больше).

Крестовоздвиженская церковь и по сей день украшает село Троицкое, ничего с ней не сделалось более чем за полтора века! Я порасспрашивал бабушек о том, как жила она в советское время – одни говорили: никогда не закрывалась, другие – ненадолго закрывали в войну, и чуток после войны; и военнопленных немцы в ней держали, и склад был. Но даже когда колхоз «Россия» сваливал по углам зерно, всё равно на свободной половине проводили службу.

В 80-е годы стены покрыли новыми росписями (старые поблёкли), а пол выложили плиткой. Недавно провели отопление. Неужели – всё на пожертвования богомольцев? Не иначе колхоз помог, загладил старую вину.

– Колхоз?! – возмутилась моему вопросу свечница. – Ни разу от него мы не получали помощи. Забудьте и спрашивать об этом: власти никогда нам не помогали!

Интерьер церкви мне запомнился синими тонами росписей, гневными ликами евангелистов, трёхъярусным позолоченным иконостасом, сводами колонн, чистой, здоровой, возвышенной праздничной атмосферой. («Знаем, что стоит наша церковь, такая красивая, и оттого на душе всегда праздник», – сказала мне пожилая прихожанка). Молодцы жители, сберегли, сохранили святое место. А если правление колхоза в том не помогало – да зачтётся им, что не разрушали!

 

 

Немного пробежав по Николаевке, дорога разветвляется. Направо подъём в центр села, налево – спуск в долину Миуса. По ту сторону долины, из леса на горе, выглядывают фигурная чаша купола и колоколенка, стройно и бесстрашно выбросившие вверх весёлые крестики. Из Николаевки сюда можно и пешком прогуляться. Правда, идти по трассе в окружении прудов и тростниковых зарослей скучновато, зато эта лесная горка с церковью всё искупает, особенно нежарким весенним вечером, когда правые берега Миуса покрыты мечтательной дымкой, когда горят на заходящем солнце кресты и, если дело идёт в субботу, плывёт из лесу добрый мягкий благовест.

Перед горкой – мост через Миус. Век тому назад река была намного полноводнее, недаром здесь, у переправы, единственной в низовьях, в те давние времена Общество спасания на водах установило пост, назвав его Мелентьевским.

То, что издали принимается за лес, вблизи оказывается тополиной рощей; дорога делает «горную» петлю – и восходит на вершину, с которой на много километров видны речная долина, бледно-голубой простор Миусского лимана и бесконечно рассыпанные за долиной домики сёл Николаевка и Троицкое с ясно различимыми церквушками. Андреево-Мелентьево нешироко растянуто по линии обрыва, привлекательна его правая сторона – парадным шествием огромных голубых елей; здесь администрация и школа. Церковь на левой стороне, в «старой» части села, о котором известно, что в 1820 году оно принадлежало подполковнику Андрею Фёдоровичу Мелентьеву. Более ста лет назад историк Иван Сулин писал о хуторе, который его владелица казачка Пелагея Васильева в 1764 году продала казаку Якову Мелентьеву, и высказывал предположение, что хутор тот – будущее селение Андреевское. Он же сообщил, что в мае 1868 года в посёлке Мелентьеве (Андреевском) архиепископ Донской и Новочеркасский Платон освятил храм во имя святой Марии Магдалины, который строился почти десять лет на средства жены есаула Марии Степановны Мелентьевой. Для маленького села (в 1899 году здесь стояло всего 35 дворов) такое добротное сооружение могло бы показаться роскошью; но сюда собирались прихожане из соседних селений: в ближних окрестностях на правобережье Миуса и по Сарматскому ручью церквей не было.

Службы велись до 1930 года, пока храм не закрыли, а монахинь, которые проживали в его большом подвале, не сослали. В подвале находился и склеп с останками Фёдора и Андрея Мелентьевых; останки вместе с мундирами побросали в колодец у стены храма. Колодец засыпали, и о нём теперь напоминает ямка, которую зовут «дождевик».

Старожилы рассказывали: из подвала к Миусу шли подземные ходы, которых нынче не найти. Но есть под зданием администрации огромный подвал, он очень похож на пещеру.

Храм открыли в 1948 году, – как оказалось, всего на пять лет, – и заняли под склад колхозных стройматериалов. Но и это не спасло здание: в 80-е годы пожар оставил от него только стены. Стены, сорняки и свалка – вот что можно было видеть здесь к осени 1992 года, когда председатель местного колхоза «Сармат» В.В. Подберезный предложил сельской религиозной общине свою помощь. Потом и другие здешние колхозы помогли – «Победа», «50 лет Октября»; очень помог глава районной администрации А.А. Геращенко. Святое место на горе облагородили, в здание вставили окна и двери, временно покрыли его рубероидом, провели отопление и электричество. А через год-другой московская бригада кровельщиков трудилась над крышей, куполом и колокольней. 4 августа, в праздник св. Марии Магдалины, зазвенели воронежские колокола, – подарок всё той же администрации.

Красива андреевско-мелентьевская церковь; кажется, перенесена откуда-то из греческого монастыря: спокойный, сдержанный корпус, такие же сдержанные, но выразительные, чуть удлинённые оконца, восьмигранник барабана с ребристым куполом и – башенкой – колокольня. Мода на «Византию», к счастью, церкви не коснулась.

Но прихожан в ней мало… Спокойный, с виду невозмутимый отец Николай часто священнодействует в пустом храме, – храме, который и изнутри восхищает: мраморные пол и стены (материал привезён из Урала!), крепкие своды, икона Смоленской Божьей Матери в киоте, современные настенные лампы… Церковные двор обширен; в его уголке – детская площадка. А за оградой тихая улица в акациях, вишнях, яблонях, грецком орехе. Тихо… Словно село живёт своей жизнью, а церковь Марии Магдалины – независимо от него – своей. Хотя связаны они – одной историей…

 

 

Крестьяне это возвышенное место с видом на Миусский лиман называли попросту Местечко, а с 1789 года оно стало носить мудрёное имя Лакедемоновка: так захотел Дмитрий Ильич Алфераки, новоявленный владелец участка земли по левой стороне лимана.

По окончании в 1774 году русско-турецкой войны греки, которые сражались на стороне русских (надеясь на их покровительство и помощь в борьбе с оттоманским игом), волею Екатерины II получили земли в окрестностях Таганрога. Берег Миусского лимана в районе Беглицкой косы перешёл к отставному секунд-майору Алфераки: тот обязался графу Потёмкину, как пишет историк Таганрога П.П. Филевский, перевезти сюда из Греции семнадцать семей. Однако входить в расходы на перемещение угнетённых земляков Алфераки и не думал; новопоселенцами стали малороссияне: у косы – беглый люд, у Местечка – оседлый. Второй деревеньке Алфераки дал название в память о своей родине – провинции на полуострове Пелопоннес.

Сам Дмитрий Ильич постоянно проживал в Таганроге, где в чине надворного советника служил по дворянским выборам (за что в 1811 году получил орден св. Владимира 4 степени). Делами имения занимался отставной губернский регистратор Фёдор Базилевский; он же, по поручению хозяина, хлопотал о постройке в Лакедемоновке деревянной церкви во имя великомученика Димитрия Мироточивого. Церковь освятили в августе 1795 года. К тому времени Лакедемоновку звали слободой и число её жителей шло к шестистам.

Церковь, деревянный господский дом, две ветряные мельницы, рыбный завод, роща в Панском овраге (на окраине слободы) да историческая Семёновская крепость при устье лимана, обнесённая земляным валом и рвом, – всё это, вместе с плодородными землями, было в 1813 году продано греку Ивану Андреевичу Варвацию, только что переехавшему в Таганрог из Астрахани, где отставной поручик, герой Русско-турецкой войны проживал с 1770-х годов (за доблестное участие в Чесменской битые Екатерина II наградила Иоаннеса Варвакиса – иначе, «по-русски», Варваци, или Варвация – правом беспошлинно торговать рыбой). Построив себе на Малой Греческой двухэтажный дом, он и купил у Алфераки имение, переименовав Лакедемоновку в Варвацино. В 1824 году Варваций вернулся на родину (там на свои деньги старик вооружил повстанцев и пошёл на осаду Моденской крепости), а Варвацино перешло во владение дочери Ивана Андреевича Марии и её мужа Николая Комнено. Впоследствии имение досталось их детям, носившим двойную фамилию (таким образом сохранялась фамилия Ивана Андреевича – у него не было законнорождённого сына). Правда, скоро сельцо снова стало называться по-старому: новое название не прижилось.

С отменой крепостного права крестьяне получили дарственный надел; их перечислили в таганрогские мещане. Один из них, Алешко, арендовал у наследников Варвация рыбный завод и хаты для пришлых рыбаков. Рыбный промысел занимал в экономии важное место: в лимане в ту пору водились белуга, осётр, севрюга, стерлядь, сазан, судак, лещ, окунь, щука… Но уже в то время рыбы становилось меньше: устье лимана перегораживали сети и крючки той же варвациевской экономии. Ситуация с рыбной ловлей сложилась непростая. Немногие состоятельные жители могли купить себе рыболовные приспособления и без ограничений продавать потом свой улов. Остальные же вынуждены были снасти брать у помещиков в кредит: часть пойманной рыбы шла на погашения кредита, часть – на продажу помещикам по их расценкам.

В августе 1905 года из Новочеркасска пришло предписание: лакедемоновцы-рыбаки, заселившие Беглицу, обязаны снести свои хаты; и управляющий имением потребовал исполнить его. В ответ через несколько дней мещане подожгли сначала помещичий селёдочный завод, потом птичий двор и мельницу. В Лакедемоновку прибыл отряд казаков – разобраться в бесчинствах. В результате вопрос об аренде земли на косе был пересмотрен в пользу мещан.

…Достаточно какого-нибудь необычного, «заморского» названия – и место уже само по себе привлекает! На Миусском лимане нет названия диковиннее, чем Лакедемоновка; однако Лакедемоновка, в целом, – обычное, довольно большое село, с похожими кирпичными домиками, двориками, улицами, которые обсажены невысокими акациями, абрикосами, грецким орехом, у администрации – низкими елями и за представительным Домом Культуры – рядами каштанов. Но – единственное, где сохранилась зримая история «помещичьих» времён. Эта история – церковь в центре селе, построенная в 1845 году, при Комнено-Варваци, и «панский сад» – одичавшая роща из ольхи и акаций, занимающая широкую и длинную балку к западу от села, в стороне от лимана.

Кроме лакедемоновской, нет ни одной церкви на левобережье! (и на правобережье – всего лишь одна, в Ивановке, да и та полуразрушена). Поэтому все прочие сёла однообразно скученны – так, что и к лиману не подойдёшь; а в Лакедемоновке – огромная поляна, раздвинувшая село, разделившая его на две части, с видом на растянутый, как большая река, синий лиман. Если бы не церковь святителя Николая Чудотворца, поляны, наверное, и не было бы; а так – никто не покусился на исторически спланированное пространство, не протянул по нему строй однообразных домов.

А поляна нужна, чтобы усилить впечатление от церкви, добротного образца стиля ампир (строгие классические формы, толстая цилиндрическая колокольня, округлый, как ротонда, барабан, зубчатые карнизы).

В 37-м её превратили в зернохранилище (и открыли, как случалось почти повсюду, при немцах), а в 62-м – в склад сельхозтехники. В 1991 году начался сбор средств на восстановление храма.

Лакедемоновке повезло: приходской совет возглавил капитан в отставке, старший инженер-теплотехник совхоза «Лиманный» Владимир Николаевич Шкуров. Лет десять он прожил в этом селе, по соседству с облупившейся церковью, судьба которой почему-то не давала ему покоя. Причину мне постарался объяснить священник отец Георгий:

– Шкуров благородный человек, хочет, чтобы всё было для людей, всем помогать старается. Он уже несколько лет как директор райгаза. Ему спасибо: Лакедемоновка – первое село на лимане, которое газифицировано.

В церкви, пока ещё бедной убранством и росписями, было прохладно (сюда газ пока не провели), и мы с батюшкой вышли на травянистую поляну. Он продолжал рассказывать:

– Здесь, посмотри, выступ фундамента: стояла караулка. И по краям поляны, там, где кустики сирени, прослеживается фундамент: церковь окружала каменная ограда, я хочу её восстановить. Должна быть, как и раньше, котельная, – вот она, пристройка со скошенной крышей.

Для отца Георгия Лакедемоновка не первое место службы. Был у него приход в слободе Маньково-Берёзовской, километрах в четырёхстах на север области. Благодаря ему ожил тамошний храм святой Евдокии – с богатым прошлым, но, казалось, безнадёжно изуродованный. И когда я слушал взволнованно-торопливую речь священника, мне было спокойно за церковь Николая: подновлённая, оштукатуренная, всё у неё впереди. Однако в апреле 2004 года в ответ на доносы, сопровождающие подчас жизнь сельского священника, отца Георгия перевели в другую церковь. Хороший был хозяин у Николаевского храма.

 

 

Левую сторону Миусского лимана в своё время занимали усадьбы Варваци, Фурсова, Гаевского, Геродиматоса… Теперь берега почти без промежутка обсажены сёлами. Другая сторона, видная довольно хорошо, вроде ничем не приметна: те же невысокие обрывы, поля, и селений поменьше – наверное, людей не сильно и тянуло туда!

Но она мне больше по душе. Здесь берега возвышенней, круче, здесь укромнее, вольнее… Заселение правобережья шло с конца XVIII века, но до сей поры непрерывный хвост жилья оканчивается Грузиновкой: далее, до самого моста мариупольской трассы, оно идёт пореже.

Так, с трёх сторон окружённая полями, растягивается по-над лиманом тихая Иванóвка, или, по-старому, Ивановский-Мелентьев посёлок, основанный, скорее всего, подобно соседним селениям, в первой половине XIX века. В 1883 году, когда Ивановка насчитывала свыше сотни дворов, на самом возвышенном её месте, на поляне, из местного ракушечника появилась трёхкупольная церковь в честь Святой Троицы – традиционной прямоугольной формы, с треугольными фронтонами на три стороны, с квадратным барабаном и пятигранной апсидой (классические полукруглые формы к тому времени отжили своё). Позже выстроили два домика для священнослужителей. Видимо, потому, что церковь оказалась тесна (кроме ивановцев, на богослужения собирались жители из четырёх соседних посёлков), через пять лет на средства мещанина Семёна Ерохина её с обеих сторон расширили. Затем окружили металлической оградой и поставили булыжные ворота.

А в сентябре 1902 года торжественно освятили здание церковно-приходской школы (из пилёного камня и жжёного кирпича), которая выросла всего за год рядом с храмом. До того школа помещалась в комнате при сельском правлении и вместе с пристройкой вмещала в себя до восьмидесяти человек.

Старожилы рассказывают: церковь работала до фашистской оккупации. Да и немцы её не закрывали: просто тех, кто появлялся на улице после восьми вечера, для острастки вылавливали и запирали в ней; а утром отпускали.

Многие помнят доброго батюшку Петро (на месте его домика теперь, как здесь говорят, «ожидалка» – павильончик автобусной остановки), помогавшего ивановцам в трудную минуту морально и материально. А потом потребовалась помощь и его дочери (проживавшей в Таганроге) в каких-то житейских неурядицах, и отец Пётр переехал в город. Там и умер. В скорости – приблизительно, в 1962 году – церковь закрыли. Как водится, здание храма прибрал к рукам колхоз «Заветы Ильича»: приспособил его для хранения фуража и ядохимикатов.

В январе 1991 года сход жителей села порешил передать полуразрушенное здание для реставрации церковно-строительному кооперативу «Возрождение». Обещали помочь сельсовет и колхоз «50-летие Октября». Начали собирать средства по Ивановке и окрестностям. В апреле на первое за много лет богослужение, посвящённое началу строительных работ) собралось много гостей из соседних сёл… А потом колхоз добавил обещанные 50 тысяч – на жесть, на кирпич, на лес, на оплату наёмным рабочим.

Рабочие разобрали жёлтые купола и жестяную крышу, содрали полы, стали выкладывать колокольню, барабан для шестнадцатиметрового купола…

О том, что Троицкая церковь начинает новую жизнь, радостно и многообещающе сообщала районная газета «Приазовская степь». Однако продолжения не последовало…

И вот, через десять с лишним лет после этого сообщения, я впервые приехал на правую сторону лимана, в Ивановку.

Длинное село в акациях; во дворах, за низкими булыжными оградами, вишни, дикие абрикосы; за обрывом, в поросли терновника, словно морской пролив – широкая серовато-синяя дорога Миусского лимана, тихо шумящего от ветра… А на самом высоком месте села, на округлой травянистой поляне (так и не тронутой с давних времён, если не считать установленного на ней трансформатора) – руины из жёлтых глыб ракушечника (из этого ракушечника построены в некоторых дворах Ивановки неказистые белёные сараи). Только стены со следами штукатурки, только заострённые сверху окна в решётках… И на барабане да на основании колокольни – свежий поясок кирпичной кладки. Всё... Болтаются тесовые двери; внутри – брёвна (лаги), три полукруглых свода; заросли травы, пара пивных бутылок.

Я заметил невдалеке беседующих пожилых людей на скамейке, и подошёл к ним с вопросом: как же проходили реставрационные работы?

– Толку с того, что деньги собрали! – махнула рукой одна из пожилых. – Рабочие только начали работать, для вида, а потом стали пропивать и деньги, и материалы. Батюшка из Неклиновки присматривал за работой – так и он тоже любитель выпить, чему ж удивляться. Он и в прошлом году приезжал, говорил: соберите-ка ещё денег, что ж церковь до сих пор в развалинах. А мы ему: всё, хватит, не будем больше собирать, не верим!

– Так, значит, никакой надежды? – подвёл я итог.

– Кто знает… Губернатор в прошлом году бывал здесь, обещал пятьсот тысяч. Пока – тихо… А церковь людям нужна. Поэтому приезжает к нам батюшка из Натальевки, но это на большие праздники.

Кстати, в Натальевке, что при устье лимана, не церковь (она давным-давно разрушена), а молельный дом. Церковь – здесь, в Ивановке, единственная на правобережье! И стоит вглядеться в дымку дальних противоположных берегов, на западе угадаешь куполок церкви в Лакедемоновке: она не кутается в туман целиком, ждёт, когда снова сможет переглядываться крестами, перезваниваться колоколами со своей ивановской соседкой.

 

 

Село Ново-Николаевка, что недалеко от украинской границы, нельзя назвать живописным. Оно лежит среди ровных пшеничных полей, растянувшись с юга на север своими однообразными улицами, и даже его зелёный наряд – ивы, каштаны, клёны, акации, тополя – выглядит празднично только по весне. Иногда мне думается, что нет в нашей области милее Матвеево-Курганского района; однако совсем не Ново-Николаевку при этом я разумею. Почему так? Наверное, потому, что здесь нет речки; а река-то и придаёт селению особую теплоту и какой-то сокровенный смысл. Захочешь перекусить на природе – ни рощицы тебе, ни пруда, хоть садись в чистом поле на жнивьё! Или топай к дальним-предальним тополям: там, в поле, и найдёшь, к удовольствию своему, ставок – запруду при истоке Сарматского ручья, – и то радость душе…

Я все глаза проглядел, но не смог пока найти документов по основанию села; видимо, до конца XIX века его попросту не существовало. Лишь в переписи населения за 1899 год обнаружил: вот она, та самая Ново-Николаевка (одноимённые сёла есть и в других районах области), 24 двора, жители – крестьяне-переселенцы. Чуть-чуть не дошли до речки, обосновались сразу за двумя высокими скифскими курганами! Курганы и до сих пор высоки, выразительны и напоминают о незапамятных временах, когда так же, как век назад, чем-то приметилось людям это открытое всем ветрам место в степи. А степи вокруг распаханы, работают три хозяйства, село не бедствует!

Счастье, что в нём сохранилась церковь! Она стоит при въезде, грузная, громоздкая, её толстый квадратный барабан со скошенными углами явно хочет раздавить крышу или, по крайней мере, навечно прижать церковные стены к земле; и лишь купол в форме тыквы немного смягчает наигранную суровость картины. Звонница аскетична, в тон барабану серьёзна, её четыре длинные проёма и короткий колпак бесстрастно озирают окрест. Такой твердыне, кажется, и кирпичная ограда с решёткой не нужна.

Церковь Рождества Пресвятой Богородицы заложили в 1911 году и через два года построили. Этого было достаточно, чтобы село преобразилось; даже в послевоенное время, когда сняли кресты и порушили купола, всё равно она оставалась символом Ново-Николаевки и зазывала проезжего: заверните! А любопытный проезжий мог лишь узнать, что храм превратился в мясной склад, и три домика, некогда ему принадлежавшие, стали библиотекой, амбулаторией и магазином.

На сходе села осенью 1989 года не все согласились с тем, что церковь пора восстанавливать; однако решение собрать деньги на ремонт приняло большинство. Особенно болела за церковь секретарь сельсовета Алла Григорьевна Коноба, она и взяла на себя инициативу сбора средств и организации субботников и воскресников: до начала полевых работ жители села вычищали здание церкви от мусора.

Ростовская епархия от помощи уклонилась (своих дел хватает!), директор местного совхоза им. Ленина В.А. Сенченко отказал напрямую. Спас положение председатель колхоза «Победа» Николай Анатольевич Коноба (муж Аллы Григорьевны): пригласил специалистов из Таганрога, и те составили смету на полную реставрацию храма – включая колокольню и золочёные купола; выделил часть денег на ремонт и привлёк к нему своих рабочих, которые трудились вместе с таганрогскими строителями.

В 1991 году в церковь пришёл служить отец Владимир Вишневецкий, человек трезвого ума, серьёзный, прямой, благородный, сдержанный, – таким он показался мне, когда я беседовал с ним в саду у крыльца его белёного кирпичного домика.

 – Здесь, в этом доме, была амбулатория, – спокойно и безулыбочно рассказывал пожилой батюшка. – К чести администрации, она отремонтировала дом, хозяйственный постройки, и нам с матушкой Натальей их передала. Потом в библиотеке выделила для храма три комнаты, – всё здание не отдаёт. И магазин не можем до сих пор отвоевать. Вот уж двадцать лет как я здесь, а не могу документов найти, доказать, что здания – церковные, хотя и без документов, по старинной кладке, это видно.

Внутри церковь оказалась не столь сурова, сколь снаружи: одноярусный иконостас, два паникадила с канделябрами; расписан только притвор: скромно, условно, орнаментально изображены легко летящие ангелы.

…Сельская библиотека занимает всего одну комнату бывшего церковного домика. Там я разговорился с заведующей Анной Николаевной Пантюховой.

– Куда же нас денут, если церковь и эту комнату заберёт? – недоумевала простодушная и приветливая Анна Николаевна. – Свободного помещения больше нет. А отец Владимир добивается. Он у нас больно строгий, если нужно какое замечание сделать – не смолчит; поэтому тут некоторые его и недолюбливают.

…Пора мне было покидать Ново-Николаевку: от села до полустанка Закадычное по грунтовке пять километров, а через час электричка «Успенка – Таганрог». Но Анна Николаевна воспротивилась моему решению идти пешком:

– Сейчас я позвоню мужу, Анатолию, он на мотоцикле мигом довезёт. Муж у меня послушный, через пять минут будет здесь!

И правда: мигом затарахтела за окном какая-то допотопная колымага. На ней восседал улыбающийся Анатолий. Подпрыгивая на жутких ухабах, мы понеслись вдоль полосы акаций по безбрежному полю, которое вдруг опрокинулось – и далеко, в глубокой ложбине, где сходились подножья холмов, в дымке проявилось сельцо под насыпью железной дороги. Анатолий по-мальчишески азартно нажал на полную скорость и – словно стихия нас понесла под уклон горы, всё быстрее и быстрее...

 

 

Лучший вид на село Крюково – оттуда, где останавливается гряда высоких холмов, протянутая с севера по-над неторопливой речкой Тузлов. С поворотом реки загибается и гряда, оставляя место просторному заливному лугу – раздолью для коров. Здесь, на горе, покрытой полынью, чабрецом и медуницей, раздольно и душисто, и Крюково выглядит цельно, собранно. Если смотреть на село с запада, оно воспринимается отдельными невыразительными отрезками; там хоть и повыше бугры, потравянистей, и густыми рощицами оживлены, да, говорят, тем и опасны: только и следи, как бы на змею не наступить (бабушка-сельчанка жаловалась на своего кота: повадился змей во двор притаскивать!). И ещё – волки. Вместе с одичавшими собаками они собираются в свирепые своры и редко, но забредают на возвышенное правобережье. Мне окончательно расхотелось туда после того, как я услышал о покусанной волком жительнице соседней Лысогорки (бедная женщина спешила, не подозревая опасности, на ранний автобус до Матвеева Кургана). Да вспомнил, что у страха глаза велики.

Итак – поля, опоясанные на горизонте голубоватыми лесопосадками, и, чуть в стороне от речки, прилёгшее отдохнуть, да так и оставшееся здесь навсегда селеньице, прикрытое акациями, клёнами, тополями, грецким орехом и дикими абрикосами. Когда это случилось? Церковный историк Иван Сулин в начале XX века отмечал, что Крюково впервые упоминается в списке населённых мест за 1866 год. А спустя тридцать лет, как говорит другой справочник, число дворов в селе перевалило за полторы сотни.

Сейчас Крюково на вид – современное село, здесь работает военный совхоз «Искра», стоят новенькие кирпичные дома; а старые – прячутся глубже, за главную улицу, там же и разваленный клуб: ни кружков теперь, ни библиотеки, ни кино, ни танцев... Всё это есть в большом селе Лысогорка, да пять километров до него: не находишься. Что ж, Крюково всегда было в тени Лысогорки, где одно время находился волостной центр, другое – сельсовет. Зато на венчания, на крестины, на отпевания, на большие церковные праздники и лысогорцы, и жители других селений Куйбышевского района Ростовской области едут в Крюково: только здесь и сохранился храм.

С той, южной стороны, он особенно выразителен: специально отступил от села в поле, к реке, чтобы присматривать за ним, сторожить его, предостерегать от недоброго да и просто – быть наедине с природой, что особенно хорошо ночью, когда ничего не видать вокруг, кроме пустыни луговых трав и низкого непроницаемого неба.

Церковь Рождества Пресвятой Богородицы была освящена в 1902 году. Перед её архитекторам я бы снял шляпу. В то время, когда «византийский» стиль был едва ли не единственно возможным в храмовом строительстве, когда образцы этого стиля нередко отличались однообразием, предсказуемой мрачностью, грузностью, нарушением пропорций, – этот храм возвели лёгким и светлым, он смотрит приветливо, добродушно, тепло. Ничто не бьёт на эффект: ни древнерусское «пламя» наличников, ни зубчатая кайма под карнизами, ни восьмигранный барабан, которому удаётся стоять над церковным корпусом твёрдо, крепко и в то же время не давить его, и ни, тем более, почти игрушечная «греческая» звонница (вблизи она, однако, таковой не кажется и напоминает мощный стан Войскового собора в Новочеркасске). Рождественский храм словно задуман самой природой…

Церкви в окрестных сёлах разломали ещё до войны, а крюковский храм – стоял и работал до 1960 года! Пока не решила районная власть передать его Лысогорскому сельсовету, а сельсовет отдал здание колхозу. И что же мог сделать с ним колхоз? – конечно, устроить склад удобрений и ядохимикатов. В церковь теперь могли въезжать трактора и ЗИЛы…

Настали девяностые, храм стоял с разбитыми дверьми и окнами, и загаженный не только бывшими в нём ядохимикатами…

Сколько священников поперебывало здесь! Приезжали – и обратно: не лежала душа оставаться, очень уж плачевное зрелище представлял собою Рождественский храм. Остаться имел мужество только отец Геннадий Журкин. И свершались чудеса: медленно храм принимал свой первоначальный облик. Жители села и окрестностей жертвовали охотно; не пожалел денег и руководитель «Искры» А.И. Черненко, потом помогали другие председатели, районная администрация… И после многих субботников по уборке ядовитого мусора, в которых участвовали и паломники, принялись латать стены, вставлять двери и окна. При нынешнем батюшке, молодом отце Павле, в церкви восстановили полы, хоры, апсиду, чугунную лестницу на колокольню; а недавно закуплено семь колоколов (быть звонарями вызвались два парня-школьника)… Работы, в основном, выполняли рабочие совхоза. А жители Крюкова, Лысогорки, ближних Греково-Ульяновки, Большекрепинской, узнав, что церковь оживает, сами несли давно растасканные ими оконные решетки, служившие в качестве загородок для кур…

      Казначеем в храме – пожилая Раиса Васильевна Патрушева. Она едва успевает управляться со своим домашним хозяйством, но всегда помнит: если кто приехал издалека в церковь, его нужно накормить: «это ж деревня, у нас так», да при этом извиняется: «еда у меня простая, готовить по всем правилам просто некогда».

      – Кому вдруг пришло в голову восстанавливать церковь? – задал я свой обычный вопрос, потому что знал: в глубинке редко когда таковое решение принимает местная администрация.

      – Затеял всё Тюленев Иван Васильевич. Он живёт рядом с церковью – дом на углу. Нет, он не стар, ему около пятидесяти… Хотел всё сделать своими силами; работать умеет: человек «с руками», хозяйственный. Чтобы деньги собрать, попросил меня продавать свечи, иконы. Ходил в Таганроге в епархию просить помощи. А в селе работы так и не нашёл, куда-то ездит на заработки. Зайдите к нему, он всё сам расскажет.

      Иван Васильевич и на сей раз куда-то уехал, и меня пригласила войти его молодая жена Елена. Это их, оказывается сына и дочку, младшеклассников, я видел на обедне. С фотографий семейного альбома на меня смотрел обаятельный, немного похожий на певца Александра Галича мужчина с умными и благородными чертами лица.

      – Много чудес происходило в церкви, – рассказывала Елена, пододвинув ко мне мной мёд и чашку чая. – Иван Васильевич сам сделал деревянный купол, и, надо же было такому случиться, поднялась буря. От неё пострадало много домов в селе, а у церкви было спокойно, только купол сдуло. Нынешний, жестяной, в прошлом году поставил отец Павел.

      …Мне случилось однажды в районке прочесть о тех, кто помогал восстановлению церкви. Имени Тюленева я там не нашёл. А здесь, в Крюкове, мне говорили, что, вроде бы, сам Тюленев хотел быть батюшкой этой церкви, да ему отказали, поскольку греховен: многожёнец; и когда добывал для церкви стройматериал – не забывал отложить и для собственного хозяйства, в котором, как известно, всё пригодится, потому отец Геннадий и не принял его к себе служить. И характер у него тяжёлый, диктаторский... Не знаю, не знаю, судить легко... А вот то, что жизнь вокруг церкви затеплилась благодаря ему – об этом как раз грех забывать.

      – Мало прихожан! – сожалел отец Павел, когда мы вечером беседовали. – Молодёжь больше ходит, чем старики, да и то: обвенчались, детей покрестили, и пропали…

      Икон я увидел в церкви немного. Старые, недавние, написанные по-домашнему просто, с кукольными ликами святых, они всё же прикрывали пустоту побелённых стен. Торжествен был четырёхъярусный иконостас. Хорошо пели певчие, и негромко, тоже как-то по-домашнему, пел отец Павел. Поистине, приют для души! И – чудо, в которое не решались поверить даже те пятнадцать священников, что приезжали сюда и, огорчённые увиденным да откушавши «скромных» яств Раисы Васильевны, возвращались восвояси.

 

В глубине донской земли, на берегу реки Крепкой, в тихой слободе Аграфеновка, затаилась старина…

Хитро получилось… Следов далёкой истории не найти ни в райцентре Родионово-Несветайская (дореволюционный корпус маслоцеха не в счёт), ни в соседних Плато-Ивановке и Большекрепинской, где процветали усадьбы Платовых, управляющим в которых служил дедушка Антона Павловича Чехова Егор Михайлович. А вот в Аграфеновке – стоит себе церковь святой Одигитрии с самого 1846 года! Когда трасса, вечно пустая, с полей неожиданно клонится к долине, где рассыпалась тихая слобода, ждёшь: ну, сейчас Аграфеновка будет как на ладони! Будет, – только не нужно съезжать под горку: с горочки самый лучший вид. Подковой опоясывает Аграфеновка гребень возвышенности, разбрасываясь широко, не экономя на огородах и стараясь выглядеть больше, чем есть на самом деле; а речка Крепкая узнаётся по овражкам другого края долины. Но церкви, самого царственного в слободе, не видать. Даже весной, когда тополя ещё в светло-зелёном пуху и не успели зацвести дикие абрикосы и акации.

   А между тем она как ни в чём не бывало прячется в длинном густом сквере, очень аккуратном: земля взрыхлённая, стволы акаций побелены; только церковь не знает ухода давным-давно… Её красота особая: не лёгкая, не воздушная, а степенная, неброская, почти серьёзная; но церковь так невзаправду напыжилась, напоминая гигантский сундук, что получается почти весело. Ни огромный барабан с продолговатой крышкой низкого купола, ни круглая широкая апсида, ни две боковые пристройки с треугольными фронтонами, ни колокольня с коренастым колпаком не делают её грузной и неуклюжей: не дают традиции классицизма, почти отжившего ко времени её строительства. А велось оно в течение двух лет на средства барыни Марии Алексеевны Леоновой (работали всего четверо заезжих мастеров). Тогда же, в 1846-м, и учредили в слободе ежегодные ярмарки – весеннюю и летнюю.

   После революции ярмарки, конечно, прекратились, а вот церковь ещё долго  работала. Только не давал кое-кому покоя склеп у стены храма: все знали, что там погребена основательница слободы помещица Аграфена.

   Подтвердить то, что эта некая Аграфена основала слободу да ещё и построила церковь, архивы не могут (но даже отец Константин, священник в Родионово-Несветайской слободе, поставил у апсиды Одигитриевской церкви крест на «могиле Аграфены»). Слобода возникла ещё в конце XVIII века, и в 1801 году, под именем Крепинской, принадлежала генерал-майору Степану Леонову; тогда в ней было всего тридцать дворов (а к концу века стало более трёхсот).

   Но «Аграфенин» склеп таки разрыли. В склепе на постаменте стоял гроб, и по краям горели четыре лампадки. Нашёлся один, из лихих и бесстрашных, и раскрыл его. В гробу лежала женщина в платье из синей парчи. Лица не коснулось тление, и даже на щеках остался румянец. Так нам рассказала старая слобожанка, попросившая величать её просто Валентиной.

   – У моего дядьки был дед, а у деда сестра, глухонемая, Нина Фёдоровна её звали. Она сняла с покойницы платье и понесла на речку стирать. Не донесла – платье рассыпалось! Зря всё-таки разворотили склеп… Тогда же, знаете, Бога не боялись, все стали сплошь атеистами… А зря. Тот кто вскрывал гроб, он жил через три дома от церкви, – так представьте, немецкая бомба попала прямо в его дом! А другая бомба взорвалась на паперти, но, можете посмотреть, вход в церковь не пострадал. Она всю войну служила, и солдаты наши в неё заходили, свечки ставили.

   После войны в Одигитриевский храм пришёл служить отец Виктор; он кое-что подремонтировал, кое-что пристроил, обновил росписи, написал новые. Был музыкально одарён: руководил ансамблем при Доме культуры, а дочь его Мария вела партию скрипки.

– В пятьдесят первом, помню точно, была я в церкви на венчании, – задумалась Валентина. – Значит, закрыли её в пятьдесят третьем или пятьдесят четвёртом и отдали колхозу. И вот, только в году девяностом, стали выгребать из храма зерно. А где деньги, которые тогда же собирали с людей, трудно сказать… А саму церковь как замкнули, так и посейчас она закрытая, и не слышно, чтобы кто-то о ней беспокоился. И ни Пасхи нам, ни Рождества. Кому мы нужны? Даже автобусы рейсовые, и те не ходят – отменили.

В Родионово-Несветайской в 2002 году завершили строительство Никольского храма (взамен уничтоженного в советское время). Тогда же аграфеновский СПК «Нива» справедливо называли лучшим в районе. Наверное, хозяйство могло бы и помочь восстановлению церкви. Да не нужна она, видать, Аграфеновке. Однако – вопреки всему, украшает слободу один из старейших Ростовской области памятников старины, – несмотря на дряхлость, не потерявшей своей красоты. Что ж, Аграфеновке повезло, что в ней сохранилась Одигитриевская церковь. Но Одигитриевской церкви не повезло, что она стоит в Аграфеновке. А на Егора Михайловича и на местных красавиц надежды, увы, нет…

 

Море словно налито в огромное блюдце: направо берега загибаются, очерчивая границу залива, и теряются на горизонте, в гирлах Дона; налево – обрывы, исчезающие в голубовато-серой, под цвет моря, туманности, – так будет до самого Ейского лимана. А здесь – широкий заливной луг, плоское неподвижное море, хуторок Береговой (бывший Кочеван) в стороне, и первое прибрежное село – Займо-Обрыв.

Его, а также соседнее Круглое населяли вольные крестьяне; за Круглым – помещичьи. Говорят, что здешние и тамошние жители различаются по сию пору: за селом Круглым – в Стефанидинодаре, Семибалках, Маргаритове, – люди миролюбивее, мягче и добрее, чем здесь. Почему? Живя «под барами», держались друг друга, помогали друг другу, дружили. На своей же земле – каждый сам себе хозяин, свободный и независимый человек; зачем чья-то поддержка?

Подъезжая в Займо-Обрыв со стороны Азова, не видишь вовсе никаких обрывов: они вырастают над морем только на исходе села. Там и возник во второй половине XIX века зажиточный хутор Обрыв; крестьяне держали склады, маслобойни, мельницы, батраков. А у лукоморья, на невысокой террасе, поселились скотоводы из соседнего Кагальника, что при устье одноимённой реки: кагальницкое волостное управление многосемейным жителям (и тем, сыновья которых служили в армии) выделило займы – участки земли. Хутор Займы вместе с Обрывом в 1873 году насчитывал пятьсот двадцать четыре двора.

В 1914 году случилось страшное наводнение, о котором до сих пор говорят старожилы, слышавшие о нём от родителей. Море залило пойму реки Кагальник вместе с луговым хутором Кочеван и большую часть подворий в Займах; от стихии жители спасались на крышах своих домов… Потеряв жильё, они сочли благоразумным поселиться на возвышенном месте, на свободной территории между Займами и Обрывом; позже прибавилось жителей из села Кагальник. К тому времени два хутора уже давно называли селом Займо-Обрыв.

Оно не самое живописное на побережье (даже напротив: кирпичные громады дач у автотрассы привносят в него неуют), но – единственное с претензией на «цивилизованный» отдых: есть два бара и несколько «спальных» домиков для состоятельных приезжих. И единственное, где есть церковь, – к сожалению, по архитектуре далеко уступавшая прочим здешним церквям. Тёмно-кирпичная, построенная будто по принуждению, а не по вдохновению, типовой «византийский» проект в его откровенно-обезличенном варианте, – она всё-таки необходима селу, поскольку придаёт ему важность и значительность, «собирает» его и, несмотря ни на что, украшает.

Уже перед войной церкви на южной стороне Таганрогского залива, кроме Спасо-Преображенской, были уничтожены – её черёд, как самой молодой (сорок лет!), пришёл после войны. Однако взрывать побоялись, так как рядом стояла школа (уже имели печальный опыт: взрывали одну из церквей близ школы – церковь лишь вздрогнула, а школа рухнула), и просто – закрыли; но, чтобы даром места не занимала, прорубили в здании въезд для самосвалов. Там же, у ссыпки зерна и пшеницы, установили весы и, в целях придания бывшей церкви, насколько возможно, «складского» вида, секретарь парткома колхоза «Заветы Ильича» И.В. Малик распорядился снять кресты и развалить колокольню.

В 1989 году, в пору возрождения церквей, в село приехал служить отец Сергий. Когда по Займо-Обрыву и окрестным сёлам собрали пожертвования, обратились за помощью в колхоз.

– Богославский, председатель, ничего не дал! «Нету» сказал! – осудительно проворчала угрюмая старушка-прихожанка. – Дождёшься от них…

– Колхоз и вправду ничего не дал, – объясняла мне потом бывший библиотекарь села Валентина Фёдоровна. – Но только Владимир Иванович не причём. «Колхоз бедный, как и вы; а лично я – пожертвую», – вот были его слова. Да ведь и колхоз помог: прораб Василий Могила привёз на церковь дрова, стекло; и колхозные плотники работали… Дыры зацементировали, левое крыло зала расписали, люстру повесили, купол покрыли оцинкованным железом – едва-едва, со второй попытки: первый кран маленьким оказался. Жаль, старые росписи пропали. Мой дедушка Пётр Артёмович Федорченко владел деревянной мельницей – она досталась ему от отца, – и за зерно иконописец ему написал его святого!

– Колокольню два раза строили, и два раза она рушилась, – с энергичным неодобрением вспоминал высокий, молодой, деловой отец Александр, служащий здесь с 1996 года. – То прутья забывали вставить, то ещё что сделать. Вот и торчит по сей день только её основание!

Позже мне рассказывали: на восстановление церкви внесли хороший денежный вклад сельские фермеры. Но это оказалось мифом.

Стоял февраль, и в церкви было холодно. На стенах ясно различались потрескавшиеся росписи, много стояло икон – разных по письму, старых и новых. У иконостаса не хватало второго яруса. С бетонированного купола свисала люстра.

– Вот икона Сергия Радонежского, – батюшка спокойно, как бы между делом, подвёл меня к правому краю зала. – Посмотрите, мироточит.

Я не раз слышал об иконах, которые «плачут». Но такое увидел впервые, в этот февральский день 2002 года: на большой иконе Сергия Радонежского набухла застывшая слеза.

 

 На левом берегу степной реки Койсуг, верстах в пятнадцати от её впадения в Дон, в конце XVIII века возникла большая одноимённая слобода. Сюда, на плодородные земли, пожелали переселиться сначала вольные крестьяне из центральных российских губерний, затем жители слободы Полудёнки, на месте которой, согласно грамоте Екатерины II-й, армяне должны были основать город Нахичевань. Губернатора В.А. Черткова это устраивало: значит, развитие земледелия в Азовской губернии обеспечено, а через Койсуг ляжет дорога на Кубань, благо быстро растёт и соседняя Батайская слобода

Пройдёт много десятков лет, и обе слободы станут единым городом Батайском, и вырастут так называемые «Койсюжские хутора», основанные в 80-годы XVIII века по берегу многоводной реки Кагальник. Из них только один, Кочеванчик, останется хутором, остальные превратятся в сёла: Самарское, Ново-Николаевка и Высочино. Самарское ныне сильно разрослось, Кочеванчик выглядит как дачное место, Высочино – захудалое сельцо, каких много по России. Дух истории легче всего можно ухватить в Ново-Николаевке.

Чтобы оценить местоположение села, лучше ехать туда не автобусом, а электричкой «Ростов – Кущёвка», и от платформы «1376 км» пройти всего минут двадцать. Местная трасса, приподнимаясь, минует Кочеванчик, слева покажется кладбище. К нему съезжает грунтовка, стелется дальше, по складке пологого оврага, и с вершины его раскрывается до горизонта дремлющие поля и поворот реки, омывающей склоны соседнего бугра, населённого домиками. Внешне Ново-Николаевка почти ничем не примечательна: улицы, негусто обсаженные акациями, похожие друг на друга кирпичные дома со ставнями, серый «хрущёвский» Дом культуры (однако, приятный сквер при нём: туи, клёны, берёзы, ольха, вишни); чем ближе к речке, узнаваемой по камышовым порослям и перевёрнутым лодкам, тем всё уютнее. А при виде деревянного домика с жалкими остатками резного карниза и с тростниковой крышей, при виде ветхого сарая из тростника, обмазанного глиной, я даже обрадовался: вот они, памятники истории, зримое напоминание о XVIII веке!

Такие хибары ставили себе местные чумаки, которые доставляли на Кубань русским войскам, отражавшим набеги кочевников, фураж и продовольствие из Черкасска. У своих хуторов чумаки становились на ночлег: разводили костёр, варили в котле пшённую кашу со свиным салом, выбирали дозорного, чтобы следил за волами и обозами (в изнуряющую жару приходилось, напротив, стоянку устраивать днём, а двигаться ночью). Один из хуторов, как рассказывает «Сборник статистических сведений по Екатеринославской губернии» (вышел в 1884 году), основал крестьянин Колесник, державший до сорока пар волов, которого, по роду его занятий, прозвали Чумаченко. Место для переселения выбрал удачное: прекрасные пастбища вокруг, удобные берега для водопоя. Хутор и получил имя Чумаченко; сюда понемногу переселялись из Койсуга другие чумаки. В 1812 году в хуторе насчитывалось десять дворов. Когда построили церковь во имя святого Николая, хутор Чумаченко стал селом Ново-Николаевка (в Ростовском уезде одна Николаевка уже была), а память о первопоселенце долгое время жила в названии Левады Чумаченка.

Селение получило новое название указом Правительствующего Сената в 1836 году. Но нигде в документах начала XIX века будущая Ново-Николаевка не именуется «Чумаченко», она упоминается как хутор Кирбыта. Авторы сборника, скорее всего, не просто повторили местное предание, но и что-то напутали, особенно если учесть: действительно, в архивах значится такой койсужанин – Кирбыт Трофим Ерофеевич, умерший в 1797 году в возрасте 64 лет. В старинных изданиях, увы, случаются ошибки, и, может быть, вместо Кирбыта вписали фамилию Колесник.

В начале 60-х годов Ново-Николаевка становится центром волости, в которую входят Кулешовка, Высочино, Самарское и Новобатайск; в 1867-м в селе открывается земское училище, а в 1891-м освящается каменная Николаевская церковь, взамен ветхой деревянной, возведённой в 1833 году.

Как-то я прослышал о том, что в Ново-Николаевке церковь есть и посейчас, но уже другая, и она в здании, построенном совсем не для богослужений. А прежняя была высока, тонка, подтянута, с трёхъярусной колокольней, с намёком на поздний классицизм, и стояла в центре села, там, где сейчас парк.

В 1938 году в Ново-Николаевку приехали ответственные лица из района: поступило указание снести церковь, под решением должен подписаться председатель сельсовета! Тот в отпуске, а его заместительница грамоты не знала. «Гости» уехали, но через несколько дней вернулись: не умеете расписываться – ставьте закорючку. Тем и решили дело.

Ничего не уцелело от церкви! Только деревянный крест напоминает о ней. И стоит по сию пору, глядя на парк, многооконное кирпичное строение – бывшая земская школа, в войну госпиталь, после войны средняя школа и, до недавнего времени, – АТС. Если от него свернуть в проулок, на аллейку по краю футбольного поля – издали приветливо глянет белёный кирпичный домик: ребристый карниз, лёгкие сандрики (козырьки над полукруглыми окнами), – сейчас так не строят, просто и со вкусом. По маленькому, блестящему на солнце куполу и по кресту ясно: это новая Никольская церковь.

Здание церкви – ещё один памятник старины: жила в нём до революции богатая семья, здесь же держала магазин, а раскулачили хозяев – дом приспособили под сельсовет. В годы войны его, как и земскую школу, заняли под госпиталь, после войны устроили родильное отделение и, наконец, магазин. Тогда и вспыхнул пожар: говорят, владелица магазина, спрятав у себя дома крупную партию дефицитного товара, магазин подожгла.

Стояло здание с пустыми окнами, без дверей, без крыши, пока пожилые сельчанки Ульяна Ивановна Усенко и Александра Харитоновна Толопченко не загорелись стремлением переделать его в церковь: чем в Ростов ездить молиться, лучше свою иметь! Ходили по начальству, никто не отказывал, но никто и не поддерживал. Неожиданно умерла Александра Харитоновна, и Ульяне Ивановне пришлось действовать самой. Пошла к председателю сельсовета в Самарском: «Павел Ефимович, помогите!» – На что тот резонно ответил: «Пожалуйста! Только соберите инициативную группу: двадцать человек – двадцать подписей». – «Да мы сто соберём!» – и в тот же день собрала полсотни подписей. Дом отдали под церковь. Оставалось «найти» батюшку. В течение двух лет Ульяна Ивановна ездила в епархию; однажды не выдержала – и встала там на колени: ну помогите же нам!

Когда пришёл служить отец Виктор, домик выглядел прилично: всего за сезон полы починили, стены подлатали, вставили двери и рамы со стёклами, шифер проложили.

– Деньги по селу собирали – никто не пожалел: кто десятку давал, кто пятёрку; одна рубль, – смеясь, рассказывала мне Ульяна Ивановна. – Были, кто и пятьсот дал, из богатых дачников; а кирпичом помог завод, что под Самарским. Работали наши, сельские; сын мой провёл переноску – и ночью работа шла! Во всяком случае, шесть человек всегда оставались, по двое дежурили. Отец Виктор, спасибо ему, кирпич привёз из Ростова, железо на крышу – вместо шифера…

Домик был заметно попорчен безликой кирпичной кладкой (алтарная часть и правый придел). Но меня уже это не огорчило; напротив, даже немного растрогало, – так же, как звонница, где колоколами служили подвешенные на столбах пустые газовые баллоны, и так же, как простая сетчатая ограда, отделявшая церковный двор от частных огородов. Внутри церковь по-прежнему напоминала комнатку: низкий потолок, маленькая «домашняя» люстра, скромная лепнина. Входы в алтарь и в придел выглядели как проломы в стене. Иконы на стенах – все новые (рисовал здешний дачник), кроме одной, сильно поблёкшей; новый иконостас; амвон с балюстрадой так и вовсе словно сооружённый вчера.

Службу вёл молодой, высокий, аккуратно стриженный, словно покладистый внимательный ученик, отец Александр. Иногда подсказывал замешкавшимся трём певчим («На реках Вавилона» пели?» – шепнул раз, и я не смог сдержать улыбки: и правда, вполне домашняя атмосфера!), а после службы неожиданно подошёл ко мне и с любопытством спросил: «Откуда вы? Будете ли ночевать? Мы найдём, куда пристроить».

Я был благодарен за предупредительную заботу. Мне же представлялось: по чумацкому обычаю, озарить берег костром и ночевать под открытым небом. Но чумацкие походы начинались по весне. В Ново-Николаевку же я приехал в конце февраля. Ещё не время!..

 

 

Со стороны ветки «Ростов – Староминская» село Высочино едва видать за полем: низкие деревца длинной полосой и какие-то ничтожные хатёнки, которые прижимаются к земле, давая понять постороннему: нечего сюда идти, нечего здесь искать. Но это неправда.

Хуторок у кагальницкого ерика Широкого, впоследствии село, был основан в 1780-е годы крестьянином-чумаком из Койсуга (ныне часть Батайска), по преданию – уроженцем Полтавской губернии Семёном Высочиным. Подобно прочим чумацким поселениям койсужан, хуторок названия не имел, а когда в 1834 году «Койсюжские хутора» стали самостоятельными, ему присвоили имя Горбачёв. Позже в документах он не раз упоминается и как Средний (село Середнее), а ближние хутор Кочеванчик и Кирбыта (Ново-Николаевка) – Малый и Большой. Кто такой Горбачёв (или Горбач), пока неизвестно. Зато в «ревизских сказках» Койсуга за 1796-й и 1811-й года значится семья Высочиных: её глава Семён Лаврентьевич, жена Маланья и сыновья Моисей и два Семёна. Изредка хутор на Широком ерике величают «хутором Высочина», а с 1858 года так пишут уже постоянно. В 1879 году в хуторе, в окружении кованого забора, ставят церковь Рождества Богородицы; через три года он получает статус села, сохранив имя своего основателя, покинувшего мир в 1825 году в возрасте девяноста двух лет...

Частная школа в селе появилась в 1885 году, государственная, одноклассная в 1898-м. Через два года выстроили новую. А в остальном, село не обновлялось, оставалось таким же невзрачным: глинобитные, реже деревянные дома да камышовые берега ерика (а теперь так и вовсе – одни заросли!). И потому – до странности большой, не по-здешнему красивой, как. из другой страны, из другого века, выглядела Рождественская церковь Странно: повсюду в России насаждался тяжеловесный «византийский» стиль, а здесь – дворцовое, почти петербургское сооружение! В два яруса окна изящными полукруглыми завершениями, башенки на фронтоне, парадные лопатки – немного торжественная праздничность, как воспоминание об эпохе барокко... Карнизы козырьками нависают над всем объёмом церкви – нечастый приём в архитектуре! А вот скошенные углы трёхгранной апсиды неуместны: в XVIII веке предпочитали округлые формы.

Церковь – оригинальный, поистине уникальный памятник старины нашего края – сохранилась, несмотря на то, что при советской власти она оказалась ни к чему этой глухомани. До Азова менее двух десятков километров, но рейсового сообщения нет; без собственной машины – связь миром только электричкой. Село не газифицировано; как при крепостном праве, по-прежнему много старых домиков с камышовыми крышами, ухабистые дороги; те же, что и в соседней Ново-Николаевке, редкие акации, чахлые тополя. В центре, однако, акации погуще, ряд высоких серебристых тополей, ольховая аллея к памятнику героям; поодаль, за забором, узнаётся по ребристо выложенному кирпичом карнизу старинное здание: бывшая школа, теперь частное владение. На него похожа и церковная караулка по другую сторону сквера (после войны – детский сад, фельдшерский пункт). Но первое, что появляется за деревьями, на краю сквера, – Рождественская церковь с новым деревянным крестом.

До войны она принадлежала колхозу имени XX партсъезда, и в ней работала школа. Тогда же разобрали купол. Летом 1943 года, во время оккупации, группа из десяти верующих обратилась в Азовский исполком с просьбой зарегистрировать их общину и отдать им церковь. Через год исполком ходатайство уважил. Однако приход был мал, а значит, малы и доходы: батюшке на них не прожить. Храм работал с перерывами (например, в 1946-м закрылся на целых два года); двенадцать священников сменилось, прежде чем в 1958 году заведующий Азовского районо Титов обратился в райсовет с письмом: здание церкви следует передать обратно школе, и после ремонта разместить в нём учебно-производственные мастерские, спортзал, кабинет машиноведения, мастерские по труду. Так началась борьба за закрытие церкви. Главный аргумент: кому она нужна, если в районе и так одиннадцать церквей и молитвенных домов.

В «Заключении о снятии с учёта молитвенного дома в селе Высочино» говорилось: «Небольшая группа верующих, захватив это здание, стала проводить в нём молитвенные собрания». Тоже, значит, оккупанты... Местные старики не раз писали на имя маршала Ворошилова: помогите! А ростовский облисполком в июне 1959 года утвердил решение о закрытии храма. В акте изъятых предметов я насчитал 84 иконы...

Школу в храме не разместили - стали рушить его! Потом опомнились: да ведь можно устроить склад. Нашли место и зерну, и цементу. Однажды в алтарной части протекла крыша, намок цемент, прилип к полу, загубил зерно... С 93-го года склад забросили. Можно рушить дальше!

Тогда же в Высочино заехал Азовский благочинный, заметил сельчанам: как допустили такое кощунство?.. Некоторых это взяло за живое. Наиболее «боевого» из них, Валентина Григорьевича Чуйко, выбрали старостой. А дальше – ходили собирать деньги по селу, по окрестным сёлам и хуторам, затем – штукатурили, белили, латали полы; что сами не могли – делали наёмные плотники. Купили люстру, установили трёхрядный иконостас. Росписи, к счастью, кое-где сохранились чёткие – не все потрескались и облупились...

      О последних десяти годах церкви мне рассказала Лидия Васильевна Карпун, одна из тех, кто всё это время не оставлял церковь в беде. Напоследок я спросил её: когда же проходит служба, если не сегодня – в субботу?

– Служба у нас – не каждый выходной, и даже не в каждый праздник, – ответила Лидия Васильевна. – Отец Владимир ведь служит ещё в храме святого Пантелеймона в Ростове.

     – Мама, не забудь: без пяти шесть нужно быть на платформе! – крикнул со двора Саша, один из двух сыновей Лидии Васильевны: до ростовской электрички мне оставалось полчаса.

Возвращаясь мимо церкви, которую восстановила всего какая-то горстка людей, я дума, как уже не раз: говорят, чудес не бывает, но ведь на глазах многих – здесь свершалось реальное чудо! И, глядя уже с платформы на еле заметные отдалённые хижины, притаившиеся за деревьями, понимал: чудеса – на то и чудеса, что являются не всем. Они скрыты от посторонних глаз.