Я познакомился с Сесиль Вальтербург, ныне моей женой, 11 января 1973 года. Примерно два года назад ее выдали замуж за графа де Барнхельма, который был намного старше ее. Этот брак устроила старшая сестра Сесили. Баронесса Зальцдорф (так ее звали), находившаяся двадцать лет в связи с господином Барнхельмом. Она задумала сделать его своим зятем, чтобы тот не переставал оставаться ее любовником. Ставшая жертвой гнусной интриги, Сесиль вскоре узнала об отношениях своей старшей сестры с ее мужем и, не раскрывая семье истинных мотивов, поскольку не желала огорчать престарелого отца, нашла в себе мужество отказаться от каких-либо близких отношений со своим супругом, считая его недостойным себя. Такое решение, вызвав множество пересудов, принесло ей репутацию чудачки, с которой она смирилась, не пытаясь оправдываться.

Она жила в одиночестве в доме господина Барнхельма, почти ни с кем не встречаясь, и чрезвычайно редко появляясь при дворе в Брунсвике, где ее муж занимал какой-то пост.

Сам я состоял на службе у герцога Брунсвикского и был женат на женщине, с которой вступил в брак по безволию, любил ее скорее за доброту души, не испытывая к ней никакого влечения. Она мало подходила мне по складу ума и характера. За время, когда мне пришлось уехать в Швейцарию, моя жена увлеклась неким восемнадцатилетнем русским князем. Эта страсть, которую я по возвращении застал в самом разгаре, не столько ранила мне сердце, сколько показалось неприятным неудобством. Будучи еще очень молодым, очень нетерпеливым и непоследовательным, я не имел никакого влияния на свою жену. Моя привязанность к ней исчерпывалась обычной доброжелательностью, но тут же прекратилась, как только я заметил, что в ней больше не нуждаюсь. Я и не пытался вернуть ее, прибегая ко всякого рода любовным уловкам. Время от времени статус мужа давал мне возможность демонстрировать власть, но это меня быстро утомило. Связь моей жены с князем, порой вызывавшая бурные, но короткие сцены, устраиваемые мной без всякого желания, продолжалась на моих глазах, и иногда, забывая о собственной ситуации, я смотрел на них, тяготившихся моим присутствием, и не мог удержаться от зависти к этим двум сердцам, опьяненным любовью.

Однажды мы проводили вечер втроем в довольно глубоком молчании. Но взгляды любовников, их внутреннее единение, которое чувствовалось в каждой мелочи, счастье, которое они испытывали, находясь вместе, погрузили меня в глубокую задумчивость. «Как они счастливы! - сказал я себе, возвращаясь в свою спальню. - И почему я должен лишить их подобного счастья? Разве я не способен, в свои двадцать шесть лет, вновь полюбить?». Я провел ночь в подобных размышлениях, а утром, мысленно перебрав всех женщин, с которыми был знаком в Брунсвике, понял, что ни в одну из них не смог бы влюбится.

Я был приглашен ко двору к старой матери ныне царствующего герцога. После обеда она принялась болтать со мной и вдруг спросила, знаком ли я с мадам Барнхельм. Я забыл о ней, поскольку она жила в столь полном одиночестве, и мысль об этом не пришла мне в голову во время моих ночных раздумий. Но, услышав ее имя, я вдруг сказал себе, что, быть может, она лучше подошла бы для моей цели, чем любая из тех женщин, образ которых я пытался восстановить в памяти.

Выйдя от герцогини, я тут же отправился с визитом. Господин Барнхельм оказался дома: облаченный в домашнюю куртку, он играл на скрипке. Его жена сидела на канапе с явно скучающим видом. Лицо супруги мне показалось приятным, у нее была очень белая кожа, нежный голос, красивые волосы и поистине великолепные руки и грудь. В этот же вечер я написал ей объяснение в любви, хотя в тот момент вовсе не был влюблен, но, получив ее ответ, который оказался светским, умным, холодным, вежливым, вдруг почувствовал (или подумал, что почувствовал) пыл истинной страсти. Я написал вновь, просил прощения за свою дерзость, я молил, чтобы она согласилась принять чувство, которое я теперь называл лишь искренней и теплой дружбой. Мы обменивались письмами в течение нескольких дней. Наконец, меня согласились принять. С тех пор визиты мои становились все более частыми. Я предложил ей читать вместе, и в конце концов оказалось так, что каждый день более часа мы проводили вдвоем.

Так прошел месяц, и я не предпринял никакой попытки искать иного счастья, нежели быть в обществе Сесиль, которая с каждым днем принимала меня нежнее, все больше ко мне привыкая. Я не знаю, сколько времени продолжалось бы это, но господин Барнхельм, несмотря на свою связь с сестрой Сесили и на тот барьер, который так долго отделял его от жены, вдруг решил стать ревнивым. Я вынужден был прекратить свои визиты. Сесиль этим опечалилась почти так же, как я. Мое демонстративное отчаяние порой заставляло ее избегать запретов, на которые, как ей казалось, господин Барнхельм уже не имел права. Мы ходили с ней на прогулки, в театр, на некоторые приемы.

Господин Барнхельм, однако, удвоил свои требования и грубости, поддерживая при этом открытую и скандальную связь с мадам Зальцдорф. Результатом этого стали ссоры, сцены, а главное — глубокая грусть Сесили. Ее мужу, который демонстрировал ревность лишь из тщеславия и не мог быть последовательным со своим вздорным и эгоистичным характером, эти бесконечные волнения и страдания в собственном доме вскоре надоели. Он являлся человеком скорее себялюбивым, чем жестоким. Вид молодой женщины, часто проливавшей слезы, дыл ему тягостен и утомителен. Наконец, он решился предложить Сесили, следуя немецким законам и нравам, развод, который вернул бы ему независимость. Сесиль, которая фактически и не была его женой, приняла это предложение с готовностью, и первые шаги были сделаны, хотя мы и не предполагали — ни она, ни я, что эта свобода может предоставить ей возможность соеденить свою судьбу с моей. Ведь я был женат, и ни страсть к юному князю, о чем я говорил выше, которую моя жена публично афишировала, ни моя любовь к Сесиль не подвигали меня к решению порвать узы, ни в малой мере меня не стеснявшие.

Но внезапно в моей семье произошло событие, в результате которого я обрел столько свободы, что не представлял, как ею распорядиться. Госпожа Зальцдорф давала большой бал, на который был приглашен весь двор. Князь Нарышкин — именно так звали молодого любовника моей жены — тоже был туда приглашен. Подобное же приглашение получила моя жена. Я единственный оказался исключением, потому что госпожа Зальцдорф посчитала, что господину Барнхельму неприятно будет меня видеть. Она не знала о его планах относительно развода, которые он скрывал из опасения, что она им воспрепятствует. Сесиль не слишком доверяла сестре, устроившей ее несчастный брак.

Накануне того дня, когда должен был произойти этот бал, обедал я при дворе и, оказавшись рядом с одной фрейлиной, старой и безобразной, выразил ей недоумение по поводу того, что госпожа Зальцдорф сделала для меня такое исключение, не придавая значения тому, как я ей все это сказал. Но когда та узнала, что моя жена приглашена без меня, о моей семейной ситуации заговорила со мной уклончиво. Ее возраст, казалось, давал ей право вмешиваться в дела молодого человека, который так плохо организовал собственную жизнь и этим недоволен. Я никогда не умел заставить других не говорить ого, что мне не хотелось бы слышать. Все всегда считали, что мне следует давать советы. Мне было все равно, потому что никакие советы меня не интересовали. Я спокойно всех выслушивал, и из-за этого безразличия казался воплощением кротости и послушания. Это вдохновляло советчиков. Более того, особа, с которой я беседовал, была, как я уже сказал, безобразна и стара. Моя жена, не будучи, имела хотя бы все преимущества возраста и фигуры. Между всеми женщинами, особенно если у них есть разница в возрасте, существует тайная вражда. Беседа все более оживлялась, и после обычных преамбул, когда ненависть подают как дружбу, а клевету — как особую заинтересованность, мы перешли к полной откровенности. Мы открыли множество подробностей, которые меня поразили, множество деталей, для меня весьма болезненных, достаточно живописно обрисовали глупость терпимого мужа и позор мужа обманутого.

Я вернулся домой, пытаясь раздуть в себе притворный гнев. Жена была одна, и я начал разговор, который стал вскоре настолько резким, настолько мало было искреннего чувства с той и с другой стороны. Жена моя пожелала уйти. Я приказал ей сесть и выслушать меня. Она повиновалась. Я настолько не привык быть властным, что ее покорность лишила меня уверенности в своей правоте. Однако я попробовал оживить свой гнев. Я говорил о правах супруга, о своих требованиях и возможностях. Я сам в точности не знал, чего я хочу. В глубине моего сердца всегда таилась доброта, которая мешала мне требовать того, что приносило людям реальные страдания. Каждое мое слово звучало так, будто я должен был запретить своей жене поддерживать какую-либо связь с ненавистным мне человеком, и однако я не решался произнести такой приказ, потому что это казалось мне несправедливым, а возможно и потому, что моя привязанность к Сесили лишала меня в собственных глазах права требовать жертвы, которую я не расположен был принять. Если бы моя жена обладала достаточным умом, чтобы понять, что творится у меня в душе, мы бы в конце концов успокоились и все осталось бы так, как было. Но она считала, что ее страсти угрожает опасность и, догадываясь о том, чего я пока не сказал, заявила мне, что готова пожертвовать этой привязанностью, в которой я ее упрекаю, ради своей собственной чести, и не желает никогда больше видеть человека, который, не питая к ней любви, заставил ее испытать такую боль. Оскорбительные выражения, сопровождавшие все сказанное, глубоко задели меня, и я согласился принять предложение, о котором до сих пор не думал. Мы решили никого не посвящать в нашу тайну.

О разводе речь не шла. Состоялся обмен обещаниями никогда не посещать друг друга дома, по возможности разделить имущество и встречаться только в свете, причем в любых обстоятельствах вести себя так, чтобы не мешать друг другу и не иметь общих дел. Мы подписали этот своеобразный договор. На следующий день все дела в соответствии с ним были улажены. Я забрал часть необходимой мебели для отдельной квартиры, в том числе переданное мне отцом старое фортепьяно, которым очень дорожил.

Так мы прожили несколько дней. Моя жена не считая себя связанной с данным мне обещанием не видеться больше с князем Нарышкиным, но я был так утомлен внутренними терзаниями, что не собирался заявлять о нарушении данного ею слова. Подобный разрыв, хотя и вполне пристойный, неизбежно стал предметом обсуждения маленького и праздного двора. Сесиль, как вполне очевидно, не имела к этому никакого отношения, боясь, что ее сочтут виновницей тех мер, что я принял к жене. Следуя ее просьбе, я стал более сдержанным во время своих визитов и пытался остановить любые слухи, которые могли бы усложнить ее ситуацию.

Как-то вечером, находясь дома в глубокой грусти от собственного одиночества, я поднял крышку фортепьяно и увидел письмо. Оно было написано князем моей жене и не оставляло никаких сомнений относительно их отношений и возможных последствий, по поводу которых князь ее успокаивал. Пока я его читал, моя уснувшая гордость взыграла. Есть вещи, которые подозреваешь и хочешь не замечать, но с трудом переносишь, когда они подтверждаются. Я отправился к жене и показал ей это письмо. «Я могу вас погубить, - сказал я, - но не хочу этого делать. Разорвем же союз, который более не может существовать. Требуйте развода. Обвиняйте меня во всех грехах, которые не украшают репутацию мужчины. Я вас ни в чем не буду упрекать, но я хочу быть свободным и не давать свое имя ребенку, который вынудит меня неизменно презирать его мать». Жена хотела пуститься в какие-то объяснения. Я не желал ее слушать. Дал ей два дня на раздумье и ушел, унося с собой письмо. На следующий день ко мне явился один из родственников жены, чтобы обсудить необходимые действия. Я на все согласился и уступил часть своего состояния. Развод был совершен по обоюдному согласию. Мне приписали немало прегрешений. Очень жалели мою жену. Обо мне говорили плохо. Я помалкивал, и это меня утешало.

Поскольку и я, и Сесиль обрели свободу, вполне естественно, что мы начали размышлять о том, как ею воспользоваться, чтобы сделать друг друга счастливыми. Но пережитый мною опыт брака внушал мне полное недоверие к подобному союзу. В германии принято, чтобы мужья занимались решением судьбы жен, с которыми они развелись, и немецкое добродушие заставляет воспринимать как нечто обычное то, что в любом другом месте показалось бы скандальным. Сесиль, будучи счастлива оттого, что часто видится со мной,быть может, и не стала бы помышлять о том, чтобы выйти за меня замуж. Но этот проект предложил ей господин Барнхельм. После объявления развода между Сесилью и господином Барнхельмом возникла своего рода дружба. Сесиль, из вполне естественного желания отомстить, попыталась просветить его относительно характера и поведения госпожи Зальцдорф, которая была ему не так уж и верна, и в результате он расстался со своей любовницей почти в тот же момент, что и с женой. Итак, именно он проявляя заботу о Сесили, решил, что его долг нас соединить, и именно от него я вынужден был обороняться, как только узнал об этом поразившем меня проекте.

Но оборонялся я недолго. Нежность Сесили, мое влечение к ней и та особая симпатия, которая нас связывала и до сиз пор связывает, так что мне достаточно провести пару часов с ней, чтобы почувствовать себя счастливым, - все это вскоре заставило меня пожелать того, что сначала я в глубине сердца скорее опасался. Однако мне очень не хотелось, чтобы меня заподозрили в том, что я разорвал узы первого брака с единственной целью связать себя новыми. И я решил покинуть Брунсвик. Мы с Сесилью поклялись друг другу в любви и верности.

Я попросил хранить наши планы в тайне до того времени, как о ее и моем разводе будет официально объявлено, и уехал на воды в Пирмонт, где мне хотелось разобраться в тех сомнениях, которые все еще терзали мое живое воображение и нерешительный характер. Игра, одиночество среди многочисленного общества, покой, свобода жизни на водах показались мне после той грустной и беспокойной жизни, которую я вел, истинным наслаждением, и, считая себя полностью связанным с Сесилью, чувствуя, что она достойна моей любви, я порой со страхом представлял себе тот миг, когда я вновь возьму на себя груз чужой жизни и судьбы. Тем не менее я писал Сесили с неизменной нежностью, которую и в самом деле испытывал, и ее письма, выражавшие чувство, мною внушенное, доставляли мне живую радость. Но мне вовсе не хотелось приблизить то время, когда эта ситуация изменится.

Едва прошел месяц, как Сесиль написала мне, что ей нужно поговорить со мной о чем-то важном, и назначила мне свидание в определенный день в Касселе. Я отправился в путь верхом, испытывая не столько нетерпение, сколько опасение причинить ей боль, и помню, что в пути меня несколько раз охватывало почти отвращение при мысли об этой встрече. Приехав в Кассель, я не нашел Сесили и прождал ее весь день. Это опоздание удивило меня и, вдруг представив, что какое-то непредвиденное событие могло разрушить наши планы, я вновь ощутил любовь к Сесиль из страха ее потерять и в продолжении последних трех часов пережил все волнения, знакомые влюбленному. Наконец, я увидел Сесиль, выходящую из экипажа, ее присутствие меня успокоило и вернуло к прежним чувствам. Я узнал от нее, что она обрела полную свободу. Моя свобода тоже была недалека. Я понял, что вскоре наступит время, когда свяжу себя новыми узами. Эта мысль вызвала во мне какое-то внутреннее противодействие. Сесиль этого не заметила, потому что сама была озабочена тайной, которую хотела мне доверить, а я не обратил внимание на ее замешательство, занятый целиком собственными мыслями.

Так мы провели три дня, занятые любовью, разговорами о том, о сем, но почти никогда — о нашем будущем. Хотя выглядела Сесиль весьма соблазнительно, у меня не возникло и мысли, чтобы воспользоваться нашим уединением в городе, где нас никто не знал. Я видел в Сесили женщину, которая, возможно, станет моей женой, и в этом качестве хотел ее уважать. Быть может, я боялся к тому же оскорбить ее неуместными притязаниями и связать себя еще надежнее, если бы мне удалось в своих попытках преуспеть.

Сесиль должна была уезжать на четвертый день, но уже заканчивался третий, а я так и не узнал, для чего каждому из нас понадобилось проехать по двадцать — тридцать миль, чтобы встретиться. Наконец, она сказала мне, что свободна, но ее отец, решительно отвергший развод и мнение которого обо мне не было благоприятным, готов смирить свой гнев только при условии, что она не выйдет за меня замуж в течение нескольких лет. Соответственно препятствие обозначилось, неожиданное, непреодолимое, так как Сесиль не была совершеннолетней, и даже если бы она достигла этого возраста, она никогда не решилась бы противостоять отцу. Этого для меня оказалось достаточно, чтобы впасть в безграничное отчаяние. Я провел всю ночь, проливая слезы у ног Сесили, пытавшейся меня утешить, не предполагая столь внезапной вспышки чувст, столь мало согласующихся с моим прежним настроением.

Я проводил Сесиль до владений ее старшего брата, где вся семья приняла меня довольно холодно, а ее невестка потребовала, чтобы я уехал прямо на следующий день. Все эти неприятности только усилили мое раздражение, а следовательно, и мою любовь. Я предложил Сесили попросту похитить ее. Она отказалась. Я в глубокой печали отправился назад в Пирмонт и со всей скорбью отчаявшегося влюбленного взирал на те места, через которые я проезжал пять дней назад, пребывая в ту пору почти в отвращении от перспективы встречи с Сесилью, мне назначенной. Я испытывал столь непереносимые муки, что едва мог держаться на лошади, и иногда сползал на землю, испуская крики и проливая слезы.

По возвращении в Пирмонт я узнал из писем, поступивших из Швейцарии, о почти полном своем банкротстве, что потребовало моего незамедлительного присутствия. Я отправился к Сесили, но смог с нею встретится лишь на минуту и в тайне. Она была под надзором своей невестки и боялась разгневать отца. Мы предавались печали вместе. Обменялись тысячами клятв в вечной любви, и я бросился в почтовую карету, чтобы спасти свое состояние, если мне удастся, обещая себе при этом, что бы не случилось, тут же вернуться и поселится вблизи Сесили, даже если мне запретят с нею постоянно видеться.

Я прибыл в Лозанну 31 мая 1793 года. Обнаружилось, что мое банкротство, так меня испугавшее, оказалось не столь разрушительным. В действительности все это обошлось мне примерно в 2.000 экю. Когда все формальности, связанные с моими интересами, были выполнены, я уехал из Лозанны, чтобы повидаться со своей старой приятельницей, мадам де Шенвьер, женщиной чрезвычайно умной, автором многих выдающихся, но весьма странных и уже устаревших трудов, к которой я еще в Париже питал чувства, весьма похожие на любовь.

Эта женщина, проведшая весьма бурную жизнь и состоявшая в браке по любви, не одобренном ее семьей, жила почти в полном одиночестве в деревне вблизи Невшателя с мужем, который демонстрировал ей всяческое уважение, но своей холодностью и беспечностью никак не питал ни ее воображение, ни сердце. Мадам де Шенвьер не раз предпринимала попытки удержать меня подле себя, невзирая на разницу в возрасте. Она не одобряла мой первый брак, и хотя взяла на себя обязанность отговаривать от развода, когда я ей об этом написал, увидела меня теперь свободным или почти свободным, поскольку суд готов был об этом вскоре объявить. Итак, она восприняла мой приезд с превеликим удовольствием, а мою новую любовь – с удивлением и печалью.

В пути меня вдруг охватила страсть к независимости. Мадам де Шенвьер нетрудно было укрепить меня в этих чувствах. Воля отца Сесили отодвигала наш союз на неопределенное время. Поэтому я легко смирился с мыслью о том, что все отдаленное и неопределенное становится нереальным. Порой я писал моей милой Сесили, которую я, несмотря на все свои сомнения, нежно любил. Она регулярно отвечала, и я не разу не прервал эту переписку, найдя в ней своеобразное очарование. Но внезапно Сесиль перестала мне писать. Общество мадам де Шенвьер день ото дня становилось все приятнее. Ее оригинальный, смелый, обширный ум пленял меня бесконечно. Воспоминание о Сесили постепенно стиралось в моей памяти, и, когда возникла необходимость поехать в Брунсвик для исполнения кое-каких формальностей, связанных с моим разводом, я уже не помышлял о прежних планах и считал, что они окончательно забыты как Сесилью, так и мною: моя возлюбленная осталась для меня лишь смутным воспоминанием, хотя и довольно сладостным.

Вернулся в Брунсвик 28 1974 года. За время моего отсутствия семья моей жены постаралась меня опорочить. Я попал в атмосферу всеобщего осуждения и был допущен ко двору лишь потому, что мне не могли закрыть туда вход по причине моего титула и занимаемого мною положения. Мне пришлось встретить настолько холодный прием, что с первого дня я решил больше там не появляться. Слово свое я сдержал. Но оказавшись в последовавшей за этим изоляции, принялся искать развлечений. В Брунсвике жила женщина лет сорока, вдова одного литератора, который был моим близким другом и умер, пока я ездил в Швейцарию. Та привязанность, которую я сохранил к ее мужу, связала нас тесной дружбой. Именно от этой женщины я узнал о Сесили: будто она совсем забыла, живет довольно уединенно, как и раньше, нисколько не страдает из-за нашей разлуки и не испытывает желания увидеться со мною вновь.

Я, однако, решил ее посетить и, приблизившись к дому, где она жила, вдруг почувствовал сильное волнение. Сесиль меня не приняла. Я вернулся к мадам Марсильон, моей новой приятельнице. Поведение Сесили (ее я заметил в окне), меня немного задело. Разговор, естественно, зашел о ней, и мадам Марсильон так живо описала мне несчастье, которое принесла бы мне связь с женщиной, лишающая меня независимости. Она настолько увлекла мое воображение идеей счастливой свободы, что я тут же принял решение не соединять судьбу с Сесилью и всячески избегать встреч с ней. На следующий день Сесиль написала мне письмо, чтобы выразить сожаление по поводу того, что не приняла меня накануне, назначила мне встречу на этот самый день. Я ответил ей вежливой, но холодной запиской, содержавшей отказ. Она настаивала. Я продолжал отказываться. Она много раз просила уделить ей четверть часа, чтобы выслушать ее оправдания. Я в свою очередь упорствовал с почти необъяснимым для себя упрямством и заявил ей наконец, что слухи о том, что моя любовь к ней стала причиной моего развода, мое желание опровергнуть эти слухи, а главным образом ее молчание в течение последних месяцев, заставили меня принять решение порвать с ней навсегда. Я считал, что проявляю волю, сопротивляясь ей, но на самом деле просто находился под влиянием другой женщины, которая без особой цели, а лишь движимая той тайной ненавистью, какую женщины обычно питают друг к другу, испытывала удовольствие от того, что некая неизвестная ей особа страдает и, быть может, чувствует себя униженной.

Два дня спустя Сесиль уехала в Гамбург. Вскоре я получил от нее длинное письмо. Она объясняла причину мне причину своего молчания, которое меня так задело. Но, будучи сама оскорблена моим странным отказом увидеться с нею даже один раз, она отказалась от каких-либо дальнейших отношений и переписки. Какая-то грусть, пронизывающая все это письмо, заставила меня сожалеть о том, что я оттолкнул любовь. Я ответил ей нежно, сетуя на собственную несдержанность, странное поведение, на то, что придал излишнее значение тому, что мне показалось равнодушием. Я предложил ей встретиться в Гамбурге и воспринял приглашение как выражение благосклонности. Сесиль приняла меня просто, искренне и с радостью.

Но работу, за которую я взялся, и разные дела помешали мне воспользоваться этим незамедлительно, и вскоре, успокоившись насчет любви Сесили, я, со стыдом признаюсь в этом, стал меньше ценить то, что уже не боялся потерять. Я снова принялся в своих письмах рассуждать о счастье независимости, разбавляя это любовными признаниями. Сесиль в ответных письмах не высказала возражений, но пожелала встретиться, чтобы мы могли объясниться. Я откладывал это день ото дня. Время шло. Декрет Конвента, который обязывал владельцев пожизненных рент легализировать свои права с помощью посла нейтральной страны, как мне показалось, вынуждал мен вернуться в Швейцарию, чтобы выполнить там то, что я вполне мог сделать и в Гамбурге. Я сообщил Сесили, что увижусь с ней только после возвращения, что займет не так уж много времени, и вновь уехал в Швейцарию, куда прибыл 18 августа 1794 года. Сесиль, хотя и была несколько удивлена таким неожиданным разрушением всех наших планов, тем не менее в глубине души пыталась меня оправдать. Она верила, что я занят очень важными делами. Ее письма, всегда исполненные любви и нежности, без сомнения, вернули меня к ней, и я уже начинал, хотя и незаметно, к этому клониться, когда вдруг случай, оказавший огромное влияние на всю мою жизнь, свел меня с мадам де Мальбе, одной из самых известных женщин нашего века, как своими сочинениями, так и искусством беседы. Я никогда не видел ничего подобного и влюбился страстно. Впервые Сесиль была полностью изгнана из моей памяти. Я больше не отвечал на ее письма. Наконец она прекратила мне писать. И здесь начинается обширная лакуна в нашей истории, лишь изредка пересекаемая обстоятельствами, внешне незначительными, но как будто предупреждающими из разных концов Европы о том, что мы обречены судьбой быть вместе.

Хотя я не собирался говорить здесь о том, что происходило в течении пятнадцати лет между мадам де Мальбе и мною, я, тем не менее, не могу не рассказать подробнее о женщине, характер и страсти, обаяние и недостатки, пороки и достоинства которой имели столь большое значение для моей собственной судьбы и судьбы Сесили.

Когда я встретил мадам де Мальбе, ей было двадцать семь лет. Она была скорее невысокой м слишком коренастой, чтобы казаться стройной; неправильные и слишком резкие черты лица, не отличающегося нежностью красок, прекраснейшие в мире глаза, великолепные плечи, чуть великоватые руки, поражающие, однако, сверкающие белизной, восхитительная грудь, быстрая походка, резкие, почти мужские манеры, нежный голос, в минуты волнения приобретающий странную и трогательную звонкость, - все это сначала неприятно поражало, но потом, когда мадам де Мальбе оживлялась и начинала говорить, становилось поистине обольстительным.

Ум ее поражал широтой, какой я не встречал ни у одной женщины, а может быть, и ни у одного мужчины, и отличался скорее мощью, чем изяществом, когда речь шла о чем-то серьезном; если же затрагивалась сфера чувствительности, он приобретал оттенок церемонности и аффектации. Но в ее веселости было необъяснимое очарование, какое-то детское простодушие, покорявшие сердца, устанавливавшие мгновенно между нею и всеми, кто ее слышал, полную близость, разрушающие всякую скованность, недоверие, все эти скрытые и невидимые барьеры, которые воздвигает между людьми природа и которые не может полностью сокрушить даже дружба.

Мадам де Мальбе уже примерно год жила в Швейцарии, куда ее вынудила удалиться революция. Воспитанная в самом блестящем обществе Франции, она усвоила его элегантные манеры, главным образом привычку хвалить, которая отличает французов хорошего класса. Ее ум меня покорил, ее веселость меня очаровала, ее похвалы вскружили мне голову. Через какой-то час она приобрела надо мной такую безграничную власть, какой, быть может, не достигает ни одна женщина. Сначала я неотлучно находился подле нее, а потом стал завсегдатаем ее дома. Всю зиму я говорил ей о любви.

Весной 1795 года я проводил ее во Францию. Со всей безудержностью своего характера и незрелостью юного ума я предался революционным идеям. Мною овладело честолюбие, и у меня были лишь два желания – стать гражданином республики и возглавить какую-нибудь партию. Влияние мадам де Мальбе, однако, не уменьшилось, хотя порой все это было ей не по душе. Дело не в том, что она не разделяла моих мнений и не поощряла моих надежд, но ее неосторожность, потребность произвести эффект, ее известность, ее многочисленные и разнообразные связи вооружили против нее многих недоброжелателей. Вожди республиканской Франции, люди жестокие и грубые, не могли поверить, что можно принимать их идеи, не разделяя яростной ненависти. Мрачные по характеру и подозрительные в силу обстоятельств, они считали своими союзниками лишь тех, кто становился их сообщниками. Мадам де Мальбе, несмотря на все усилия их покорить, была им подозрительна, и эти подозрения распространились на меня. Мне это было крайне неприятно: я бы отдал половину собственного состояния и десять лет жизни, чтобы доказать им свою преданность, поскольку я, может быть, и был единственным их искренним сторонником. Однако мадам де Мальбе неизменно сохраняла власть надо мной. Я вернулся с ней в Швейцарию, хотя эта поездка прервала начатую мною деятельность во имя поставленной цели – сделать карьеру во Франции.

Именно после возвращения, почти через год, которого я не произносил имени Сесили и ничего о ней не слышал, я нашел письмо от нее, довольно давнее, так как я вернулся в Швейцарию 25 декабря 1795 года, а оно было датировано 3 июня. Сесиль писала мне из Констанца, где она провела несколько дней, путешествуя по Швейцарии. Она думала, что я в Лозанне и пригласила меня приехать с ней повидаться. Образ Сесили внезапно предстал передо мной, когда я меньше всего этого ждал, вызвав в душе моей неожиданное волнение. Я прекрасно понимал, что она, должно быть, уже уехала, но поспешил ей ответить – и при этом очень нежно. Это письмо ее не застало. Она его так и не получила. Мимолетное волнение, которое я испытывал, увидев ее почерк, само собой улеглось, и я вновь потерял след Сесиль, который мог бы найти в Германии, но не пытался этого сделать.

Прошло много лет, и ничто ни разу не напомнило мне о Сесили. Политические бури, треволнения моей жизни в период революции, в которую я упорно желал вмешаться и достиг нескольких литературных побед, оплаченных приобретением множества врагов, как бы стерли воспоминания о ней из моей памяти, как вдруг до меня случайно дошла новость о ее браке в Германии с графом де Сент – Эльмом, французским эмигрантом. Я удивился тому, что это событие, которое никак не должно было меня касаться, вызвало мое раздражение. В течении нескольких дней я ощущаю печаль и беспокойство. Но именно тогда я ста членом пресловутого Трибунала, пытавшегося в течение нескольких месяцев наложить ограничения на т деспотическую власть, которой позволили установиться конвульсии плачевно управляемой республики. Опасности для членов Трибунала, кто не одобрял диктатуры, были слишком реальны, чтобы я не смог отвлечься от мыслей, не столь уж сильно затрагивающих мое сердце. Борьба против неограниченной власти, была слишком неравной, чтобы не закончится для нас поражением. Вместе с девятнадцатью сотрудниками я был исключен из ассамблеи, которая, будучи безнадежно искалечена, вскоре прекратила свое существование. И я вернулся к жизни частного человека.

Моя связь с мадам де Мальбе продолжалась, хотя не принесла нам счастья. Я намеревался разорвать наши отношения и написал ей об этом, когда проводил лето 1803 года в какой-то маленькой деревушке. И вдруг 7 августа я получил письмо от Сесили. Сердце мое бешено заколотилось, когда я узнал этот почерк, которого не видел так долго. Сесиль писала мне из Парижа, где она находилась уже три месяца. Ей сказали, что, лишившись работы, поссорившись с мадам де Мальбе, я живу почти в изгнании, в одиночестве и бедности. Она умоляла меня принять часть ее состояния и, не имея возможности скрыть факт своего замужества, говорила о нем с явной неловкостью, что придало всему ее письму трогательный оттенок меланхолии. Я был польщен тем, что она обо мне помнит, почувствовал почти нетерпеливое желание увидеть ее, теперь уже принадлежащую другому.

Я уехала в Париж на следующий же день. И тут же поспешил в дом Сесили. Однако за день до этого она уехала в Женеву. Я написал ей, живо выразив свою признательность, но невольное кокетство заставило меня преувеличить мои сожаления по поводу новых уз, связавших ее. Я извинялся за то, что не могу принять ее услуг, в которых не было ни малейшей необходимости, и умолял ее не отказать мне хотя бы в печальном удовольствии выслушать всю ее историю; я сообщал ей, что готов отправиться на встречу с ней, как только узнаю, где она находится.

Сесиль не заставила меня ждать, чтобы поведать свою историю. Разлученная со мной уже в течении десяти лет, не имея в течении девяти лет никаких обо мне известий, она почти все это время прожила в доме своего отца. Несколько раз она мне писала, никогда не имея возможности узнать, дошли ли до меня эти письма. Ее отец, который с самого начала противился нашему союзу и воспользоваться моим молчанием, чтобы заставить ее отказаться от человека, который не слишком ею интересовался, предоставил в своем замке приют семье эмигрантов, состоящей из старого графа де Сент-Эльма, его трех сыновей и дочери. Граф де Сент-Эльм и господин де Вальтербург умерли почти в одно и то же время. Сесиль оказалась в одиночестве, в доме, заполненном могильными образами. Венцеслав де Сент-Эльм, старший сын графа. Заботился о ней в эти тяжкие дни и скрашивал ее одиночество. Он страстно в нее в любился. Она долго сопротивлялась его мольбам выйти за него замуж.

В это время вновь написала мне и переслала письмо одной француженке, которая, возможно, опасаясь увидеть меня по прибытии во Францию в стане республиканцев и боясь скомпрометировать себя знакомством со мной, не осмелилась действовать открыто и попросила Сесиль переслать мне ее письмо. Эта женщина сообщила ей к тому же, что я нахожусь в весьма близкой и открытой связи с мадам де Мальбе. Сесиль еще раз написала мне, что ее уединенная жизнь, обязательства, связывающие ее с графом де Сент-Эльмом, благодарность за его неизменную любовь и ту заботу, которую он проявил в самые тяжелые минуты ее жизни, наконец, стремление пожертвовать собственным состоянием, чтобы человек и его почтенная семья смогли выдержать плачевную ситуацию изгнания и бедности, заставляют ее решиться на этот брак, хотя никакой любви она не испытывает; тем не менее она не может считать себя свободной; она была бы гораздо счастливее, если бы посвятила себя тому, кого так долго любила; никаких требований она не имеет, и только мой ответ решит ее судьбу. Это ее письмо имело ту же судьбу, что и предыдущие. Оскорбленная, предоставленная себе самой, преследуемая страстью поклонника, судьба которого не могла не вызывать сочувствия и жалости, Сесиль вышла замуж за господина Сент-Эльма 14 июня 1798 года.

Сообщив все эти подробности, Сесиль принялась хвалить характер своего мужа. Но было совершенно ясно, что делает это она из чувства долго. Сами эти похвалы свидетельствовали о том, что муж ее, человек, напротив, лишенный ума и воспитания, и то старание, с которым она пыталась меня убедить, что, решившись на этот брак, она никогда об этом не пожалеет, уверили меня в том, что она уже готова раскаяться. В письме было что-то натянутое и страдальческое. Она просила меня писать ей до востребования. Я догадался, что господин де Сент-Эльм не просто глупец, но тиран и ревнивец.

Пока я таким образом общался с Сесилью, мои отношения с мадам де Мальбе обострились до предела, и так как я не мог предвидеть, что именно Сесиль когда-то станет поводом для окончательного нашего разрыва. Тем не менее я не забыл ей отвечать, и каждое ее письмо, где она, помимо собственной воли, представала несчастной и подавленной, волновало меня все больше, но без каких-либо последствий. И когда мадам де Мальбе объявила мне о своем желании отправиться во Францию, откуда она была выслана, я решил ехать с ней и отказался от поездки в Женеву, а следовательно, и от какой-либо возможности увидеться с Сесилью. Воспоминание о Сесили оставалось для меня сладостным. Я думал о ней с нежностью и, в то время как мадам де Мальбе осыпала меня упреками, любил повторять себе, что есть на свете существо, которое судит меня не столь сурово.

Наконец мадам де Мальбе приехала. Наши первые встречи были не особенно дружественными, и наметившийся разрыв стал неизбежен, если бы через двенадцать дней после того, как она обосновалась в соседней деревне, на нее не обрушилось известие о повторной ссылке. Ни мой характер, ни мое сердце не позволили мне покинуть проговоренную женщину. Я вновь соединился с ней, и мы уехали в Германию. Я прожил в этой стране примерно три месяца. Мадам де Мальбе решила посетить Берлин. Выехав из Франции без правильно оформленного паспорта и будучи не в ладах с французским правительством, я не желал подвергаться его надзору, объявившись , к примеру, при дворе, где находился французский посол. Поэтому я расстался с мадам де Мальбе в Лейпциге. Она заставила меня пообещать, что я не женюсь ни на одной женщине, после чего я отправился в Париж.

Пока я находился в различных немецких городах, я несколько раз писал Сесили и всегда получал от нее свидетельства доверия и дружбы. Я предчувствовал, какое я испытываю удовольствие, увидев ее вновь, и решил остановиться в Женеве только для того, чтобы узнать, не находится ли она там до сих пор. Но судьба, которая так часто играла моими надеждами, приготовила мне жестокий сюрприз.

Я уже был на расстоянии в полулье от Женевы, когда узнал, что отец мадам де Мальбе только что скончался. Она любила его с безграничной страстью, отец был единственным существом на земле, которое оно способна была любить безраздельно. Я представил ее отчаяние, среди иностранцев, без единого друга, который мог бы понять или разделить ее горе, и счел себя обязанным поспешить ей на помощь, проделав путь в девять дней и девять ночей. Я отвез ее в Швейцарию и провел там оставшуюся часть года.

Сесиль, будучи в курсе того, что изменило мои планы, и, не считая при этом, что обладает надо мной какими-то правами, поняла и одобрила подобное проявление дружбы. Мадам де Мальбе, вполне искренне страдая и при этом тягость собственным страданием, решила искать развлечений в Италии. Я сослался на неотложные дела в Париже. Туда же вернулась и Сесиль. Наконец, я приехала в Париж 27 декабря 1804 года.

Сесиль, будучи в курсе того, что изменило мои планы, и, не считая при этом, что обладает надо мной какими-то правами, поняла и одобрила подобное проявление дружбы. Мадам де Мальбе, вполне искренне страдая и при этом тягость собственным страданиям, решила искать развлечений в Италии. Я сослался на неотложные дела в Париже. Буда же вернулась и Сесиль. Наконец, я приехал в Париж 27 декабря 1804 года.

Я увиделся с Сесилью 28 декабря 1804 года, через одиннадцать лет семь месяцев и девять дней после того, как его покинул. Она встретила меня в высшей степени дружески. Я волновался гораздо меньше, чем ожидал. Мне она показалась все еще красивой, и главным образом изысканной, благодаря пленявшим меня мягкости и гармоничности движений. Я познакомился с ее мужем. Он оказался именно таким, каким я представлял по письмам Сесили – французом, которому легкость нрава и пустота желаний не мешают быть невыносимым. Сесиль отдалась радости свидания со мной со всем самозабвением своей искренней и любящей натуры. Если бы я это понял, то ни за что бы не расстался с ней.

Не понадобилось много времени, чтобы я заметил: с одной стороны, она вновь почувствовала ко мне живейшее влечение, с другой – ее муж начал ревновать. Я напомнил Сесили ее раннюю молодость, время, которое приобретает все больше очарования по мере того, как все больше препятствие отдаляется. Я напомнил ей ее первую любовь. Господин де Сент-Эльм знал, что его жена была в меня влюблена и лишь во мне видел препятствие их супружескому союзу, однако я не понимал, какое предчувствие, казавшееся мне совершенно химерическим, внушило ему смутное беспокойство относительно моих планов, вовсе не существующих.

Как часто происходит в жизни: те предосторожности, которые люди принимают, чтобы их предчувствия не оправдались, ведут именно у тому. Что они полностью сбываются. Они не попытались с самого начала запретить своей жене меня принимать, но злые и грубые шутки, постоянное раздражение, сцены, естественно, заставляющие его жену еще больше тянуться ко мне, всякие капризы, смесь слабости и жестокости, суровости и беззаботности, порой прямая, как мне казалось, невежливость, придававшая мне в глазах Сесили се преимущества сдержанности и достоинства – все это должно было закончится явной враждой, от которой я не мог себя защитить. Даже если бы я этого искренне хотел.

Я говорил себе, что однажды уже поломал жизнь Сесили. Я винил себя в ее страданиях, ставших результатом брака, невольной причиной которого стал я сам. Она была бы гораздо менее несчастна со своим первым мужем, в своей семье и у себя на родине, в то время как теперь она жена иностранца, перевезенная в нелюбимую страну, где у ней нет ни поддержки, ни дружбы, ни естественных связей в обществе, чуждом ее представлениям, привычкам и вкусам. Мысль о втором разводе не приходила мне в голову. Поэтому я не видел для нее другого выхода, хоть и печального, но единственно возможного – смириться с судьбой, которую она избрала. И я обещал себе, что по крайней мере с моей стороны не будет предпринято ничего такого, что могло бы вновь нарушить ход этой жизни. Поэтому я сознательно отдалился, уехал в деревню и провел несколько недель не видя ее. Но она писала мне такие грустные письма, что я сдался и однажды в ее присутствии вернулся к тем нежным речам, к тому языку любви, который никогда не мог запретить себе в отношениях с женщинами, а потому за один визит разрушил все то благо, какое ей могла принести разлука со мной.

Произошло то, что я и не предвидел. Я заметил, что Сесиль все больше проникается любовь ко мне, и если мои поступки могли казаться совершенно нейтральными, то мои речи и письма дышали страстью. Ревность господина де Сент-Эльма достигла, наконец, крайней степени. Сесиль говорила мне об этом с явным страхом. Я дал ей множество наилучших советов, и хотя сам был тоже во власти той же склонности, которую она не могла скрыть, все же неоднократно говорил ей, что единственный для нас выход из сложившейся ситуации – не видеться. Но в Париже я был ее единственным другом, человеком, которому она могла доверить свои страдания, и сама мысль о том, чтобы лишиться пусть слабого и последнего утешения, казалась ей ужасной. Я был бы слишком жесток, если бы по собственной воле ей это внушил. Итак, я следовал ходу событий, говоря себе, что в конце концов я ничем не обязан господину де Сент-Эльму, что нужно всеми возможными средствами утешать Сесиль, ибо может случиться так, что я не смогу этого сделать, так как он может воспользоваться своими правами, увезти жену или запретить ей встречаться со мной.

В конце концов это и произошло. Как-то вечером Сесиль встретилась со мной в крайнем смятении и, после того как тщетно пыталась овладеть собой и сказала, что лучше напишет мне письмо, вдруг расплакалась и призналась мне, что принимает меня в последний раз. Страдания молодой женщины меня тронули, но нисколько не поколебало моего решения ни в чем ее не компрометировать. Я объяснил ей, что нужно повиноваться, пообещал лучшие времена и покинул ее, пребывающую в полном отчаянии, сам весьма встревоженный. В письмах она описывала мне сцены, которые устраивал дома господин Сент-Эльм, нисколько не успокоенный ее послушанием. Я отвечал Сесили нежно, но сдержанно, желая только выразить свои неизменные дружеские чувства, которые должны были ее утешить, и предлагая вернуться в свою семью, чтобы защитить себя от преследований неразумного мужа.

Однажды Сесиль написала мне, что господин де Сент-Эльм предложил ей самой распорядиться собственной судьбой, что она желает предоставить ее моей воле и просит меня о встрече. Я догадался, что Сесиль хочет сообщить мне о разрыве со своим мужем. Я начал с того, что согласился на свидание, которого она желала, и принялся размышлять над последствиями. С одной стороны, ничто не казалось мне более нелепым, чем брак двух разведенных людей, и я достаточно знал Сесиль и немецкие обычаи, чтобы понимать, что, говоря о готовности предоставить свою судьбу моей воле, они не имели в виду ничего другого, кроме брака. Меня очень пугали французские обычаи, то самое общественное мнение, которое прощает все пороки, но безжалостно в отношении их последствий, а потому считает лицемерие своего рода необходимой формой вежливости. Имея при этом в виду враждебность правительства, заранее определенную в отношении всякого рода республиканских идей, я не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы защитить женщину от всех этих приобретенных предрассудков и от осуждения, предметом которого за время разрушительной и бессмысленной революции стал разводом. С другой стороны, я был во власти сладостной надежды сделать Сесиль, наконец, счастливой и исправить все свои прежние ошибки, а также глупость, совершенную ею единственно из-за этих ошибок.

Мотивы менее возвышенные и более эгоистические смешивались с благородным порывом. Мадам де Мальбе, что провела зиму в Италии, как раз должна была вернуться и по обыкновению властно требовала моего присутствия в точно назначенный час. Заметив, что я на этот счет отвечаю уклончиво, она придала моим письмам гневный и угрожающий тон, который так часто заставлял меня восставать против ее власти и собственной слабости. Я предвидел, что планы Сесили столкнутся со множеством препятствий, и в любом случае должно пройти немало времени, прежде чем принятое заранее решение покажется мне хоть отчасти приемлемым. Наконец, я сказал себе, что Сесиль сможет только выиграть, порвав всякую связь со вздорным, ограниченным и ревнивым мужем, и, если даже я не женюсь на ней, для нее в любом случае лучше вновь обрести свободу. В моральном отношении я чувствовал себя не совсем уверенно – ведь в конце концов она предложила мне вступить с нею в брак – и моя нерешительность маскировалась некоторой неопределенностью, которая и помогала мне придерживаться такого мнения.

Итак, я выжидал, не принимая никакого решения. Она приехала и спросила меня, женюсь ли я на ней в том случае, если, пожертвовав своим состоянием, она сможет сбросить ярмо, которое на нее надето. Уклониться от ответа означало отказаться от нее навсегда. Мое согласие не налагало на меня почти никаких обязательств , так как было немало других, способных разрушить ее планы. Кроме того, ее кротость, долгая любовь ко мне, которую она всегда хранила, страдания, которые ей доставила бы моя нерешительность, - все это заставило меня в конце концов дать утвердительный ответ. Тогда она рассказывала мне. Что после бурных скандалов и ежедневных споров господин де Сент-Эльм заявил ей, что раз она считает таким величайшим несчастьем разлуку со мной, он предпочитает лучше с ней расстаться, чем видеть ее, постоянно думающую о другом. Их брак в Германии во Франции никогда не регистрировался. Он был незаконным, с точки зрения католической религии, которая запрещает развод, и ни один священник не взялся бы его благословить. Поэтому господин де Сент-Эльм предложил ей его аннулировать и подать кассацию в немецкий суд.

Наши встречи участились. Хотя Сесиль приходила ко мне одна, я никогда не пытался ничего от нее получить. Я не желал, чтобы у ней возникли угрызения совести в том случае, если бы она вышла замуж за другого, и чтобы нас связывали постыдные воспоминания, если она станет моей женой. Господин де Сент-Эльм передал ей все бумаги, которые считал необходимыми. Она назначила день своего отъезда. Накануне я с ней виделся. Выражения ее любви меня полностью покорили. Мы все обсудили, но я все еще считал ее планы химерическими. Сесиль не хотела что-либо предпринимать без согласия своей семьи, а нам было совершенно неизвестно, захотят ли ее родственники одобрить ее проекты.

Она уехала. Я дороги написала мне совсем в другом тоне. Согласие, данное господином де Сент-Эльмом, ничего не значило, и в письмах он выражал такое сожаление по поводу данного согласия, что Сесиль была этим просто потрясена. Я неизменно считал своим долгом предложить ей обдумать все самой, не скрывая от нее ни одной из проблем, которые возникнут из-за семейного разрыва. В это время я находился при мадам де Мальбе, которая сумела вновь подчинить меня своей власти. Но всякий раз, когда мы жестоко ссорились, непомерные претензии мадам де Мальбе подталкивали меня к мысли о женитьбе на Сесиль, и тогда я ей писал именно в этом тоне.

Весной 1806 года я против собственной воли вынужден был сопровождать мадам де Мальбе в весьма долгом и печальном путешествии, которое она предприняла, чтобы вернуться в Париж. Письма Сесили были потеряны. Написав ей и не получив ответа, я решил, что она меня забыла. Я жалел о ней, но взял для себя за правило не заставлять ее совершать того, что могло бы стать источником бесконечного раскаяния и страдания, если бы она следовала собственному желанию.. Прошло шесть месяцев, и за это время мы ничего не слышали друг о друге, поэтому на этот раз я решил, что Сесиль, оставшись в Германии, навсегда со мною разлучена.

Я находился в Руане, неизменно сопровождая мадам де Мальбе в ее паломничестве, всегда готовый выполнять ее поручения, но безутешный оттого, что вынужден был тратить свою жизнь на эти странствия, выслушивать грубости и жестокие упреки и терпеть оскорбительные поступки, как вдруг 12 октября 1806 года я получил письмо от Сесили, которая была в Париже. Она сообщила мне, что вернулась туда и никак не может понять моего молчания, что она мне много раз писала, не получая ответа, и что она хотела бы со мной увидеться, чтобы, наконец, понять, должна ли она разъединить две судьбы, которые мысленно навсегда соединила.

Это неожиданное приглашение представилось мне гласом судьбы, пожелавшей избавить меня от связи, ставшей для меня невыносимой. Я ответил с готовностью и обещал в Париже чрез восемь дней. Я действительно приехал 20 октября, а утром увиделся с Сесилью. Господин де Сент-Эльм находился в отдаленной провинции и еще не знал о возвращении Сесили, поэтому она была совершенно свободна. Молодая женщина хотела, чтобы я остался пообедать. Встревоженный сложившейся ситуацией, понимая, что решение необходимо, и ощущая все свои прежние сомнения, я тут же придумал неотложное дело и пообещал вернуться вечером.

Я собирался пообедать с одним из своих старых друзей, но волнение, которое испытывал при встрече с Сесилью, и перспектива будущего, невольно разворачившаяся передо мной, захватила меня и даже усилились во время этого обеда. Разговор зашел о женщинах и свелся к тому, что они обычно находятся при мужчинах. Я немного устыдился своего лицемерия. Я упрекал себя за то, что Сесиль любит меня уже тринадцать лет, не требуя во имя любви никаких неоспоримых гарантий. И я вернулся к ней, полный решимости рискнуть всем, чтобы все получить, предоставляя остальное воле случая.

Она ждала меня с нетерпением и встретила с радостью, заперев свою дверь. Был еще не столь поздний час: в моем распоряжении оставалась вся ночь. Сесиль не испытывала никаких опасений. С давних пор мое поведение внушило ей полное доверие. Сотни раз во время наших долгих бесед она оказывалась в моих объятьях, не имея необходимости защищаться от каких-либо действий, которые могли ее встревожить. Сначала я предоставил ей возможность рассказать обо всем, что она сделала или пыталась сделать в Германии, чтобы обрести свободу. Мы обсудили все, что еще необходимо предпринять, и вскоре, придя к согласию относительно наших действий в настоящем, предались мечтам о будущем. Картина предстоящего счастья умилила Сесиль. Я видел, что она опьянена и своими, и моими речами, а мои ласки окончательно ее покорили. Итак, она стала моей столь же случайно, сколько и в силу влечения, не помышляя о сопротивлении, потому что не предполагала нападения.

Одержав над ней победу, я испытал довольно странное чувство – раскаяние, стыд, которые меня преследовали даже в минуты наслаждения. В своих связях с женщинами я не был особенно щепетилен, и никогда победа такого рода не представлялась мне чем-то запретным и в чем можно было себя упрекнуть. Но в Сесили ощущалась такая честность, такое простодушие, она настолько далека была от мысли, что я мог бы упрекнуть ее за неосторожность. Все мои чувства примерно напоминали те, которые я бы испытал, если бы бросил слепого, попросившего меня его проводить, или убил ребенка, мне полностью доверившегося.

Придя в себя от изумления, Сесиль впала в глубокую грусть. Она ни в чем меня не упрекала, но пребывала в полном молчании и оцепенении, только слезы струились из ее глаз. Обращаясь к ней, я вынужден был сам и отвечать; я понимал, что все ее представления изменились. Сесиль считала, что больше не имеет на меня никаких прав, говорила со мной растеряно, с оттенком самоуничтожения, и я долго не мог переключить ее на какие-то мысли о будущем. Ее состояние меня глубоко тронуло, намного больше, чем если бы она, подобно прочим женщинам в ее ситуации, из-за той связи, которая только что установилась между нами, сочла бы меня более обязанным по отношению к ней. Я чувствовал свои обязательства именно потому, что она, как казалось, от меня их вообще не требовала. Я целую ночь потратил на то, чтобы она убедилась: в настоящий момент мы соединены на всю жизнь и она уступила именно тому мужчине, который перед Богом, и ввиду стольких предшествующих обстоятельств, является ее мужем, что господин де Сент-Эльм, дав свое согласие на развод, не озаботился какими-то легко разрешимыми формальностями, а потому его отсутствие ничего не меняет ни в намерении сторон, ни в нравственном основании достигнутого соглашения.

Сесиль слушала меня, верила мне и, взяв мою руку, сказала: «Если вы меня обманываете – значит, меня убьете. Но мне хочется верить вам. Поэтому отныне я считаю вас своим мужем и властелином. И теперь вы должны определять любые мои поступки. Я буду повиноваться вам во всем. Я исполню все, что вы мне прикажете. Только вы распоряжаетесь моей жизнью, и у меня нет других обязанностей, кроме верности и покорности вам». Деликатность Сесиль невозможно описать словами, и ни ход событий, ни страдания, ни пороки моей натуры, ни вечная переменчивость моих решений, ни влияние мадам де Мальбе, жертвой чего зачастую становилась Сесиль, ни разу не смогли заставить ее отклониться от той привычки к покорности, на которую она была обречена. Она шла за мной, когда я этого желал; уходила от меня, когда мне это было нужно. Она остановилась в одиночестве, когда я ее об этом просил, чтобы вести себя более непринужденно с ее соперницей. Она не жаловалась. Я видел ее слезы, но никогда не слышал ее упреков. Она всегда готова была исполнить самые ничтожные мои желания и, пребывая в роли жертвы, проявляла лишь еще больше нежности, терпения и смирения.

Проведя несколько дней с Сесилью, в продолжение которых наши новые отношения и ее готовность безраздельно предоставить мне распоряжаться ее судьбой еще более сблизили меня с ней, я вернулся в Руан к мадам де Мальбе. Всем сердцем я был поглощен Сесилью, что все заметили иое возбуждение. Мадам де Мальбе предприняла усилия, чтобы понять его причину. Порой мне хотелось прояснить ей происходящее, в надежде, что она увидит во всем этом барьер между нами и согласится на разрыв, который, весьма желательный при нашем положении, сейчас был в высшей степени необходим из-за моих отношений с Сесилью.

Как-то я принялся писать Сесили письмо. Мадам де Мальбе вошла в мою комнату. Она привыкла читать мои письма, но поскольку я ей никогда в этом не отказывал, то и она не придавала им особо серьезного значения, а это, в свою очередь, позволяло мне не показывать ей те письма, которые хотел от нее скрыть. На этот раз она, вероятно, заметила во мне что-то необычное: поспешность, с которой я пытался спрятать написанное, мое странное поведение после возвращения, случайно вырвавшееся у меня непонятные фразы возбудили ее любопытство. Она попросила показать письмо, причем весьма властным тоном. Я отказался и, чтобы прекратить поединок, сжег его у нее на глазах. Это привело ее еще в большее раздражение, и во время последовавшей ха этим ссоры, мне пришло в голову, что если я ей все скажу, то сразу освобожусь и от мучительного для меня унижения, и от тягостного ига. Это решение, представившееся мне доказательством совей сил, было, вероятнее всего, лишь следствием слабости, с которой я давно смирился и которая в сущности не давала мне возможности и далее сопротивляться мадам де Мальбе. Итак, она узнала о моей связи с Сесиль и о тех обещаниях, которыми я был связан. Разразилась настоящая буря, продолжавшаяся весь день и всю ночь.

Пребывая в полном изнеможении и опасаясь, как бы мадам де Мальбе не прибегла в гневе к тем крайностям, которыми мне угрожала, я в конце концов начал неуверенно опровергать то, что говорил сначала. Мадам де Мальбе, обессиленная не меньше, чем я, ухватилась за первую же уклончивую фразу, чтобы увериться в том, что я отказываюсь от своих предшествующих заявлений, и хотя задала мне несколько ехидных вопросов, не стала продолжать дальнейших расследований, которых я избегал, в немалой степени пренебрегая при этом верностью и искренностью.

В это время Сесиль слегла от волнения, причиненного моим отъездом. Любому покажется странным (и это именно так), что мадам де Мальбе имела на меня столь сильное влияние, что, несмотря на самую страстную любовь и на страдания Сесили, которая, будучи одинокой и больной, сообщала, как она несчастна в разлуке со мной, я не предпринял даже попытки ускорить время моего отъезда в Париж, назначенного мадам де Мальбе на середину ноября. За это время вернулся господин де Сент-Эльм. Сесиль рассказала ему почти все обо всем, что произошло между нами. Он вновь согласился на развод, но при условии, что процедура начнется лишь через год и что в продолжение всего этого времени Сесиль не будет видеться со мной. Она согласилась на это условие с огромными муками. Я уговаривал ее от него отказаться, потому что считал его лишь капризом господина де Сент-Эльма, совсем не обязательным для исполнения. Несомненно, я ошибался, так как обещание остается обещанием, но я предвидел столько несчастий для Сесили в том случае, если господин де Сент-Эльм откажется от данного слова, что предпочитал, чтобы не рисковать, смириться с этой разлукой, как бы тягостна она ни была.

Увы! Кто бы мог заранее сказать бедной Сесили, когда год казался ей столь невыносимо долгим, что пройдет три года, прежде чем мы, наконец, беспрепятственно соединимся. Сесиль подписала с господином де Сент-Эльмом необходимые соглашения, по которым уступала ему часть своего состояния, и он получил заверения, что весной она вернется в Германию. Мадам де Мальбе получила разрешение приблизиться к Парижу на расстояние в восемь лье. Я помогал ей во всех этих переговорах с таким рвением, будто наша жизнь не была поглощена бесконечными ссорами. В сущности она всегда пребывала в раздражении не столько от моих планов, о которых я всегда говорил туманно, сколько от того, что я продолжал писать Сесили и часто ездил в Париж, чтобы попытаться с ней увидеться. Я опасался, как бы мадам де Мальбе, со свойственным ей неистовством, не разрушила наш союз, не возбудила бы тщеславия господина де Сент-Эльму, что было бы ей совсем нетрудно, не сделала бы нас предметом общественного внимания, не погубила бы, наконец, Сесиль. Из-за этих опасений я все чаще вынужден был прибегать к хитрости, и в конце концов мне удалось зародить в уме мадам Мальбе столько сомнений, что она уже не знала, что думать. Зима прошла в ужасных сценах, после которых и она и я буквально падали без си, но все это происходило между нами наедине и не получило никакой огласки.

Сначала Сесиль не хотела нарушать обещания, которое дала господину де Сент-Эльму, но так как иногда нам все-таки приходилось видеться, она просила у него на это разрешение. При каждой такой просьбе разгорался скандал, а затем господин де Сент-Эльм, который гораздо больше был занят обществом, танцами и всевозможными парижскими развлечениями, чем Сесилью, изображал для нее особой милостью то, чему не придавал особого значения.

Через некоторое время Сесиль прекратила испытывать его нрав. Как-то он заявил ей, что предпочел бы, чтобы она делала все, что хочет, только бы не доставляла ему неприятностей. Она поймала его на слове, и мы виделись каждый день, по крайне мере когда я бывал в Париже, потому что мадам де Мальбе зачастую удерживала меня за городом. Ее власть надо мной не уменьшилась, хотя она пользовалась ею лишь для того, чтобы причинить мне боль, не доставляя себе самой удовольствия.

Сесиль, верная принятому ею решению во всем мне повиноваться, всегда была, так сказать, к моим услугам. Когда я отсутствовал, не жаловалась и старалась чем-то себя развлечь. Когда я возвращался, она тут же отказывалась бывать в свете и жила лишь для меня, пребывая иногда целые дни в ожидании минуты нашей встречи.

Со своей стороны я думал лишь о ней. Все мои поступки были направлены к одной цели – соединиться с Сесиль, и, когда предоставлялся случай, я бросал любые занятия и преодолевал любые препятствия. Спектакль, прогулка, бал в Опере обеспечивали нам ежедневные свидания. Однажды мы остались на балу, оба в масках, до восьми часов утра, и эта ночь стала для меня таким счастливым воспоминанием, которое живо до сих пор, как будто с тех пор не прошло так много времени. Ощущение, что мы одни посреди огромной толпы, никому не известны, ограждены от всех любопытных, окружены людьми, от которых нам не нужно скрываться, и отделены от них столь хрупким, но непреодолимым барьером, эта возможность существовать только друг для друга в бесконечном потоке людей - все это, казалось, соединило нас еще крепче и наполнило наши сердца наслаждением и любовью.

Вечером я записал в дневник, который тогда вел, что подобные часы могут утешить в несчастьях всей жизни. Мы оба были настолько очарованы тем, что испытали, что захотелось насладиться этим второй раз. На следующей неделе мы отправились на тот же бал. Но эта попытка нас разочаровала, может быть, потому, что оказались слишком поспешной. Какое-то волнение, придававшее очарование нашей таинственной встрече, уже прошло. Толпа нам казалась несносной, потому, что оказалась слишком поспешной. Какое-то волнение, придававшее очарование нашей таинственной встрече, уже прошло. Толпа нам казалась несносной, потому что мы ее больше не боялись. И этот опыт открыл нам, что не следует заранее намечать для себя неожиданные удовольствия.

Прошла зима. Мне удалось в какой-то мере управлять  поведением мадам де Мальбе, смягчить суровость е изгнания, и я уже надеялся добиться ее полного оправдания, как вдруг неосторожность и то малое значение, которое она придавала моим советам, навлекли на ее новые преследования. Она была выслана на расстояние сорока лье от Парижа. Я сделал все, что мог, чтобы отвести этот удар, доставивший мне истинное страдание. Я всячески старался оказывать ей явные услуги, чтобы впоследствии она позволила мне искать счастья в другом месте. Теперь я думаю, что достигнутый успех и та признательность, которую она должна была бы ко мне питать, ее ни в коем случае не обезоружили бы. Но по крайне мере мне бы от этого было спокойнее, и такая несправедливость утешила бы меня самой своей неоправданностью.

Все мои усилия оказались бесполезными. Необходимо было повиноваться. Мадам де Мальбе в продолжение примерно пятнадцати дней, пока шли мои бесполезные переговоры, вела себя как ребенок – жестоко и малодушно. Она не испытывала никакой благодарности по поводу моего рвения, не согласующегося с чувствами. Мадам де Мальбе необдуманно демонстрировала, что желает скомпрометировать не только себя, но и своих друзей. Однако в ее страданиях было столько грации, как и в веселости, которая, учитывая живость ее характера, иногда смешивалась с этими муками, что, как бы ни был я ею утомлен и как бы ни был влюблен в Сесиль, я не мог не разделять всех ее чувств и не мог вот сразу расстаться с женщиной, распоряжающейся моей жизнью в течении тринадцати лет. Наконец, она уехала, заставив меня пообещать, что я приеду к ней через несколько недель.

Та независимость, которую я обрел в ее отсутствии, была отдана Сесили: мы виделись почти каждый день. Господин де Сент-Эльм больше этому не противился. Порой его себялюбие ранила мысль о том, что какая-то женщина могла предпочесть ему другого мужчину, но свойственное ему легкомыслие, бесконечно погружавшее его во все светские развлечения, быстро рассеивало мелкие соображения, а религиозные предрассудки, которые он, будучи французским эмигрантом, соединял с тем самым легкомыслием, порой вызывали у него самого желание разорвать брачный союз, осуждаемый религией.

Итак, в наших планах ничего не изменилось. Накануне того дня, когда, будучи во власти обязательств и получив на то дозволение Сесили, я должен был отправиться в путь, чтобы встретиться с мадам де Мальбе, переутомление от тяжкой работы и чтения, вызванное моим желанием закончить уже давно начатый труд, привело к внезапному недомоганию, которое меня чрезвычайно встревожило. Я отложил отъезд и проконсультировался с окулистами, мнения которых только усилили мое беспокойство. Я отдался им с руки с полным послушанием и столь же малым доверием.

Мадам де Мальбе, узнавшая о моей болезни из писем, которые я для нее диктовал, так как был не в состоянии писать сам, увидела во всем этом лишь предлог нарушить данное ей слово. Один из ее слуг, которого она использовала на все случаи, беспрерывно сообщал мне о том, что я должен немедленно ехать. Я терпел все эти грубости по привычке терпеть все, что исходит от мадам де Мальбе. Сама она, выражая крайнее нетерпение и всю властность своего характера, писала мне в своеобразном стиле, где чувство и оскорбленное самолюбие рождали язык ярости, презрения и ненависти. Хотя я давно устал, после стольких лет, от отношений, где вместо любви побеждало насилие с кинжалом в руке, опасение, что она может решиться на какую-то непоправимую крайность, сокрушило мой разум и встревожило сердце. Я помню, что в одни из дней мне сделали достаточно болезненную глазную операцию. Я лежал на постели почти без сознания не только из-за пережитых страданий, но и из-за того количества крови, которое потерял. Именно в этот момент я получил от мадам де Мальбе письмо с такими проклятиями, которых вряд ли удостаивался и преступник.

Я обрел покой лишь рядом с Сесилью, неизменно мягкой и нежной. Она слушала, жалела, понимала меня, хотя все, что я чувствовал, могло ее расстроить, и утешала меня с восхитительным терпением и тонким пониманием тех стараний, которые исходили от другой женщины и могли нанести ей самой урон. Глазам моим стало лучше, и, хотя меня возмущала требовательность мадам де Мальбе и ее стремление подчинить меня своей воле, вплоть до лишения каких-то необходимых для меня прав, я считал себя связанным словом и покинул Сесиль, которая через некоторое время должна была уехать в Германию.

Но едва я пустился в путь, моя любовь к одной и раздражение против другой лишили меня каких-либо сомнений. Я тут же повернул назад, едва успев проехать несколько лье. Как только я оказался в Париже, я представил себе горе мадам де Мальбе, и это меня снова остановило. Не знаю, как бы я поступил, если бы мне помог случай. Один из моих друзей, бывший также и другом мадам де Мальбе, получил от нее письмо, полное обвинений в мой адрес. Он счел долгом мне о нем сообщить, и из последовавший объяснений я узнал, что уже несколько месяцев мадам де Мальбе поддерживает связь с одним молодым человеком, к которому, как я знал, она испытывала несомненную симпатию, осыпала его теми же упреками и угрозами, столь плачевно сказавшимися на мне. Это открытие в значительной мере лишило те самые угрозы необходимой силы. Мне они показались своего рода профанацией, столь деланными и лицемерными, что я немного успокоился, не считая себя более единственной причиной несчастий госпожи де Мальбе.

Может быть, некоторые и сочли бы, что подобное открытие должно было бы полностью отторгнуть меня от нее, но они бы ошиблись. Я знал, что в ее поведении всегда присутвовала непоследовательность и эгоизм, но только не предательство, а потому, с виллу своего страстного и причудливого характера, совершая поступки, имеющие, казалось бы, целью показать, что ее привязанность ко мне не является столь уж исключительной, она при этом испытывала непереносимые муки при мысли, что я могу от нее сбежать

Чтобы избавить Сесиль от мук повторного расставания, я заставил ее ускорить отъезд, предложив ей продолжить путь вместе в течение нескольких дней. Мы доехали до Шалона. Сесиль надеялась, что немецкий суд не выдвинет каких-либо возражений против ее развода. Я, со своей стороны, надеялся обрести больше силы в присутствии мадам де Мальбе и объявить ей, наконец, о моем бесповоротном решении порвать с ней. Я расстался с Сесилью, влюбленный в нее более, чем когда-либо.

После стольких треволнений мне хотелось немного отдохнуть и, прежде чем отправиться в замок мадам де Мальбе, я заехал к своему отцу. Я пробыл там примерно дней пятнадцать, то и дело думая о том путешествии, способном вновь ввергнуть меня в рабство, и хотя отец мой убеждал меня со всем навеки покончить, я не представлял себе при этом без содрогания, как можно прервать столь многолетнюю связь. И в это время в моей комнате внезапно появился один из друзей мадам де Малье, воспитатель ее детей, с поручением доставить меня к ней. Какое-то время мы все это довольно диво обсуждали, особенно я, но этот человек проявил немало выдержки, мягкости и настойчивости. Он развернул передо мной картины, которые я предпочел бы видеть. Он вызвал во мне уже стершиеся воспоминания. Он одобрил мое намерение привести мадам де Мальбе к желаемому мною результату, действуя осторожно и тем самым давая ей последнее доказательство моей дружбы. Он предложил мне в этом помочь. Наконец, он заверил меня от ее имени, что она решила еще до начала зимы уехать в Вену. Это было именно то время, которое назначила для своего возвращения Сесиль Я чувствовал, что мне необходимо уступить. Поразмышляв, я решил, что в отсутствии Сесили мое пребывание у мадам де Мальбе никому не причинит вреда. Спустя двадцать четыре часа я прибыл на место. Мадам де Мальбе ждала меня в своем замке. Едва я вышел из экипажа и успел пробормотать несколько сов, как она схватила меня за руку и увлекла в парк. Эхо на все лады повторяло крики, проклятия в адрес Сесили и упреки в мой адрес. После того, как на меня обрушилась эта столь безрассудная ярость, я, как всегда. Почувствовал непреодолимую усталость. Мне хотелось только одного – как-нибудь успокоить мадам де Мальбе, и потому я хранил полное молчание, которое она истолковала так, как ей хотелось. Она считала, что я сражен, раз не сопротивляюсь, и в последующие дни мы вернулись к нашей привычной жизни. Мы были настолько близки по складу ума, что нам необходимо было, когда мы были вместе, ссориться или выяснять отношения, чтобы в тот момент, когда от бесконечных споров наступало физическое истощение, эти изматывающие скандалы сменились удивительным ощущением близости. Мадам де Мальбе, имея целью лишь сохранение наших отношений в том виде, как они сложились, пребывала в покое и довольстве. Я же больше ничего не желал мысленно перебирал тысячи способов их разорвать. Но воцарившееся внешнее спокойствие поддерживало все довольно долго.

Проведя с мадам де Мальбе несколько недель, в продолжение которых все время уверял Сесиль, что готов отвоевать свою свободу, чтобы целиком посвятить себя ей, я решил навестить своих родных. Никто ничего не знал о моих планах, но всех моих родственников удручала та зависимость, которую я, казалось, обрел подле мадам де Мальбе. Те из них, кто полагал, что имеет на меня какие-то права, стремились мне их продемонстрировать, чтобы заставить с ней порвать. Те, на кого я мог рассчитывать в будущем, пытались повлиять на меня, имея в виду эту грядущую выгоду. Наконец, те, кто претендовал всего лишь на дружбу, не скупились на уговоры и просьбы. Все они заклинали меня сделать то, чего я сам желал больше всего, и в силу странной прихоти судьбы я им всем сопротивлялся, вопреки собственным тайным стремлениям и надеждам на счастье.

Едва я очутился среди них, как они насели на меня со всех сторон. Некоторые, считая, что я связан с мадам де Мальбе важными обязательствами, умоляли меня на ней жениться и сообщали мне, что во время моего отсутствия мадам де Мальбе публично обвиняла меня за любовную связь в Лейпциге. Эта любовная связь, со времени которой уже прошло три года, совершенно стерлась из моей памяти. С того времени мадам де Мальбе вела себя так, будто хотела мне доказать, что, желая по-прежнему распоряжаться моей жизнью, она вовсе не считает необходимым наш брачный союз. В большинстве ее писем, написанных в период моей последней поездки в Париж, она признавала мою свободу, предполагая, однако, что, следуя велениям чувств, создавшимся условиям и деликатности, я обязан был ею для нее пожертвовать. Поэтому я с удивлением и даже беспокойством услышал, что она вновь говорит об обещании, которое я в сущности считал аннулированным, и мне хотелось разобраться в этой ситуации, одинаково важной и для меня и для Сесили.

Как только я вернулся к мадам де Мальбе, я тут же принялся ее расспрашивать. Мне показалось, что она и в самом деле верит в то, будто я могу поддерживать связь только с ней, но обязательства были обоюдными. Я без колебаний, пребывая в раздражении при одной мысли о том, что на мою свободу посягают, готов был объявить ей о том, что раз она считает наши взаимные обещания законными, я предлагаю исполнить их незамедлительно. Она не была подготовлена к столь внезапному решению и к тому же не привыкла, чтобы я разговаривал таким тоном. Ее гнев был равен ее изумлению. Она позвонила. Вошли ее дети. «Вот, - сказала им она, указывая на меня, - человек, который хочет погубить вашу мать и заставить ее выйти за него замуж». «Считайте меня, - вскричал я, беру за руку старшего из ее сыновей, - считайте меня последним из мужчин, если я когда-нибудь женюсь на вашей матери».

На следующий день я уехал на заре, оставив для мадам де Мальбе письмо, в котором простился с ней навсегда. Разве не любому ясно, что связь, пережившая подобное потрясение, продолжаться не могла? Я проскакал, не меняя лошади, восемь лье за два часа: скорость помогала унять внутреннее смятение, охватившее меня помимо воли. Больше всего я боялся остаться один и, приехав, тут же отправился искать утешения, точнее звуков слов, которые ему сопутствовали, у одной, которая не раз обличала мадам де Мальбе. Она с большой радостью узнала о принятом мною решении и считала сделанный мною шаг решающим. «Не обманывайтесь на сей счет, - сказал ей я. – Если мадам де Мальбе не последует за мной, то на ее письма я отвечать не буду. Но если она сюда приедет, всякое сопротивление будет для меня бесполезным». Я не сводил глаз с настенных часов, я считал утекающие минуты и пытался унять чувства, бушевавшие в моем сердце, когда вдруг услышал голос мадам де Мальбе. Она вбежала в комнату и тут же упала передо мной без чувств. Придя в себя, она попросила меня дать ей еще два месяца, обещая, что после этого вернет мне свободу, если я этого потребую. Я отправился вместе с ней к ней в дом и вновь отказался в тех местах, которые покинул двенадцать часов назад, оставив всю мою семью в глубокой растерянности.

Сейчас я должен рассказать об этом обстоятельстве, оказавшем с этого времени огромное влияние на мое поведение. Эта деталь необходима, чтобы объяснить многие мои поступки, которые казались необъяснимыми.

В Лозанне существует религиозная секта, куда входит множество самых различных по положению людей, известных под названием пиетистов и весьма осуждаемых. Они исповедуют воззрения Фенелона и мадам Гюйон. Многие из моих родственников в разное время принадлежали к этой секте и пытались меня в нее вовлечь. Я с юности был человеком совершенно нерелигиозным, скорее под влиянием философских принципов, недели личной склонности. Но в последнее время в душе моей появилась потребность в вере, то ли потому, что такая потребность естественна для каждого человека, то ли из-за моей ситуации, тем более плачевной, что я вынужден был брать лишь на себя все связанные с ней неприятности и нелепости. И постепенно я склонился к тому, чтобы искать в религии силы, способные возобладать над моим внутренним беспокойством.

Во время моей предыдущей поездки в Лозанну я скорее принял, чем отверг предложения этой секты. Я имел продолжительные беседы с одним из наиболее известных ее членов. Не посвящая его в свои тайные мысли, я, однако, не скрыл от него, что очень несчастен и представлял себя ему не как верующего, а как человека, готового и умом и сердцем подвергнуться необходимому воздействию, к которому он захочет прибегнуть.

Этот человек, обладавший умом, в чем я не мог сомневаться, и здравомыслием, для меня и сейчас очевидным, говорил со мной именно так, как того требовали мои смутные чувства и сложные обстоятельства, в которых я оказался. Он исключил из своих разговоров все догматические вопросы, требовавшие мучительных раздумий. Само слово «Бог» даже не было произнесено.

«Вы не можете отрицать, - сказал он мне, - что вне вас существует некая превосходящая вас сила. И, уверяю вас, что единственный путь к счастью, существующий на этой земле, - вступить в гармонию с этой силой, какой бы она ни была. Чтобы обрести эту гармонию, нужно лишь две вещи: молиться и отказаться от собственной воли. А как молиться, возразите вы, если человек не верит? Я могу ответить вам лишь одно: ищите и найдете, просите и получите. Но вам воздается не тогда, когда вы будете просить о чем-то неопределенном. Изменение коснется не внешних обстоятельств, а состояния вашей души. Впрочем, не все ли равно, произойдет ли то, чего вы хотите, или вы возжелаете того, что произошло? Вам необходимо лишь одно: чтобы ваша воля и события совпали».

Эти размышления меня поразили. Чтение многих сочинений мадам Гойон заставило меня погрузиться в какой-то необычный покой, чрезвычайно для меня полезный. Я попробовал молиться, избегал размышлять о природе той неведомой силы, которую ощущал над собой, взывал к ее доброте, просил у нее дать мне силы подчиниться ее воле. При этом испытывал явное облегчение. То, что переносилось прежде с таким трудом, вынуждая меня сопротивляться и жаловаться, утратило в значительной мере остроту с тех пор, как я счел своим долгом этому покоряться. Пережив подобное облегчение столь долгих страданий, я обрел надежду и двигался по-новому пути все более уверенно. Я говорил себе, что, будучи уже вознагражден за смирение собственной воли, нашел наилучшее средство угодить той высшей силе, которая распоряжается нашими судьбами, а потому старался сломить свою волю до конца. Скоро, перестав строить планы, опасаться будущего, и сами опасения считал вмешательством в Божий промысел, я взял за правило жить одним днем, не думая о том, что произошло, ибо этого уже не исправить, и о том, что произойдет, поскольку все это исходит от того, кто распоряжается всем.

В первый раз тогда я сумел вздохнуть с облегчением. Казалось, с меня свалился груз самой жизни. Мое мучение в течение стольких лет составляло главным образом то постоянное усилие, которое мне требовалось, чтобы управлять людьми. Сколько часов я провел, повторяя себе, что в тех или иных обстоятельствах нужно поступить так-то и так-то, уточняя детали, то мучаясь от неопределенности, то опасаясь, что недостаточно четко оценил возможные препятствия, то предчувствуя с грустью, что у меня не хватит сил следовать советам разума. Обнаружив, что избавился от всех мук и от пожиравшей меня лихорадки. Я казался себе ребенком, которого ведет невидимый наставник, фиксировал каждое событие, каждый час, каждую минуту, будучи убежден, что некая высшая и несокрушимая воля, которую мы не можем победить, ни познать, устроит все наилучшим образом. Мои молитвы всегда заканчивались словами: «Я полностью отрекаюсь от всяких действий, от всякого знания, от всякого разума, от всякого суждения». Иногда посреди этих молитв меня охватывало глубокое чувство покоя, внутреннее убеждение в том, что я защищен и что у меня нет никакой необходимости вмешиваться в собственную судьбу; сохранял беззаботность, рассчитывая на спасительное чудо и предаваясь благостным размышлениям

Эта перемена вскоре затронула, что вполне естественно, не только мою душу , но и ум. Большинство догм, которые я отвергал: существование Бога, бессмертие души представились мне не результатами логических доказательств, а следствием особого внутреннего опыта. Я не применял к этим догмам всегда неточные правила рассуждения, но ощущал их истинность и неоспоримость. Я не задумывался над тем, какие обязанности они налагают, просто не исполнял ни одной из них. «Если Бог захочет, - говорил я себе, - подобного почитания, он мне даст об этом знать, так как я хочу лишь того, что хочет он. И раз он не направляет мою волю, значит, он этого не хочет». Таким образом, я впал в своего рода нравственный сон под сенью бесконечного существа, которое меня охраняло. Усилие, которое я совершил, чтобы окончательно освободиться от гнета мадам де Мальбе, было последним из моих действий, которые не согласовывались с этой системой, и поскольку результат его оказался противоположным тому, что я желал, я отказался даже от намерения как-то управлять своей судьбой.

Я отдал на волю Бога и мои отношения с Сесилью, моля его внушить мне то, что отвечало бы его воле, и обещал совершать отныне лишь те поступки, которые явились бы следствием этой воли. За несколько дней до моей безрезультатной поездки в Лозанну я написал Сесили, имея в виду мой окончательный разрыв с мадам де Мальбе, и просил ее назначить мне свидание в каком-нибудь городке.

Вернувшись к ее сопернице, я в самом общем виде написал ей о происшедшем со мной, но не обо всем, решив про себя, что утаиваю лишь то, о чем повелел мне молчать Бог. Я сообщил ей, что согласился провести с мадам де Мальбе еще два месяца, а в конце торжественно поклялся по истечении этого срока вернуться к ней, где бы она ни находилась. У меня не было уверенности, что я смогу это сделать. Я абсолютно отрекся от собственной воли, поскольку через два месяца мадам де Мальбе вполне могла заявить о своей, как это не раз бывало прежде. Но я себя успокаивал, говоря себе, что если Бог захочет соединить меня с Сесилью, то дат мне такую возможность.

Начиная с этого дня я больше не сопротивлялся ни одному из требований мадам де Мальбе. Я жил у нее, ни разу не посетив свою семью и никак не объясняя своих планов. Порой мадам де Мальбе, удивленная моей неизменной покорностью, начинала говорить о нашем будущем, желая узнать, что я на это отвечу. Тогда я погружался в молчание, стремясь избегать разговора, который для меня был тягостен и невозможен: тягостен потому, что заставлял меня более остро ощущать препятствия, разлучавшие меня с Сесилью, и невозможен, поскольку, добровольно избавив себя от забот о собственной судьбе и всякой ответственности за свою жизнь, я ничего не мог сказать о будущем, которым не намерен был хоть как-то распорядиться.

Я не скрывал от мадам де Мальбе влияния, которое оказали на меня мои новые религиозные идеи, хотя ничего не было так ненавистно ее натуре, как пассивное и слепое отречение, избранное мною. Зачастую, однако, устав от самой себя и от сжиравшей ее активности, она пыталась подражать мне, чтобы обрести хоть какой-то покой. Но ее натура тут же брала свое. Она вновь становилась нетерпеливой и властной. Ее разум бунтовал против собственных запретов, вот чего мы достигли в ходе этих теологических дискуссий – время шло; занятые обсуждением абстрактных идей, забыли о ссорах, которые в нашей двусмысленной ситуации были бы неизбежны; и мы перестали есть друг друга поедом.

Сесиль, которая после моих последних писем жила со своей семьей, с полным доверием ожидая, когда я ей сообщу, что наконец свободен, была очень удивлена, узнав от меня, что я намерен пробыть у мадам де Мальбе еще два месяца. «Я никогда не отделю свою судьбу от вашей без вашего согласия, - писала она мне, - но я заклинаю вас еще раз все обдумать и понять самого себя. Если у вас недостаточно сил, или вы имеете обязательства, или испытываете сожаления, скажите мне об этом откровенно. Не заставляйте меня покинуть последний приют, который мне остался. Не уговаривайте меня ехать во Францию, на глаза господину де Сент-Эльму, в ту страну, где у меня не будет защитника, если вы таковым не станете. Я буду жить одна, не перестану вас любить, и буду вашей, когда вы мне скажете, что вам приятно и легко быть моим, но избавьте меня от неопределенности, скандала, страданий и позора».

По этому письму Сесили я понял, что рискую ее потерять. Этот страх усилил мою страсть к ней, не дав мне силы использовать какое-то другое средство сохранить ее, кроме как молить приехать, чтобы быть ближе ко мне, если у ней это получится, и клясться, что я ее не покину. Я принял желание ее увидеть за волю небес. И поскольку препятствия, мешающие нашему союзу, т.е. воля мадам де Мальбе и моя слабость, начали меня по-настоящему пугать, я обратился к небу с мольбой разрушить их с помощью какого-нибудь чуда. Сесиль обещала подчиниться моей воле и назначила время своего приезда во Францию – в какой-нибудь приграничный район.

Это должно было произойти примерно через шесть недель после того, как она мне написала. Я успокоился. Работа, за которую я принялся, дала мне возможность отвлечься. Мадам де Мальбе, с которой было очень легко в мелочах, когда ей удавалось решить главные проблемы, проявляла к моей работе живой интерес. Сродство наших умов стирало противоположность наших чувств, и наша жизнь внешне вновь стала мирной и даже приятной.

К середине осени мадам де Мальбе, которая скучала в дерене даже в моем обществе и должна была скучать еще больше зимой, объявила о намерении поехать в Вену. Это решение, которое облегчало мою встречу с Сесилью, укрепило меня в мнении, что небеса пришли на помощь тому, что умел терпеть. Я удвоил свою покорность и еще более отдался привычному легкомыслию, которое почитал своим религиозным долгом. Ошибался ли я? Пусть судят другие. Но даже сейчас я не знаю, была ли эта полная покорность воле Провидения в той окружавшей нас тьме и неразрешимых сомнениях наиболее надежной опорой для человека.

Как бы то ни было, время неуклонно шло. Мадам де Мальбе должна была уехать через месяц, и я радовался тому. Что отъезд Сесили задерживается, когда вдруг получил от нее письмо из Безансона, где она меня и ждала. Сначала я испытывал живое волнение, но вслед за этим беспокойство. Я всячески оценил покорность, с которой она, вопреки скольким обстоятельствам, способным ее расстроить и ввергнуть в сомнения, решилась отдать себя во власть человека, еще связанного с ее соперницей.

Мне показалось невозможным оставить ее одну на месяц в гостинице, в совершенно незнакомом городе. Но уехать тоже было невозможно. Под каким предлогом? Я написал Сесили, что собираюсь приехать, и попросить у нее дней восемь – десять для улаживания семейных дел и все устроил таким образом, будто мои письма и ее ответы запаздывают. При этом плохая погода, неизбежно затрудняющая доставку почту, позволяла Сесили считать задержки писем менее странными, а туманность их содержания так или иначе вынуждала ее ждать меня. Эта четырехнедельная разлука, которая, заяви о ней заранее, была бы для нее непереносимой, поневоле разделилась на порции, каждая из которых сулила надежду, а потому Сесиль ее почти не заметила.

Время, назначенное мадам де Мальбе для отъезда, подошло, и я проводил ее до Лозанны. Мы провели там четыре дня, чтобы попрощаться. Покидая эту женщину, которая, как иногда мне казалось, тяжким грузом пала на всю мою жизнь, я испытывал то же самое, что неоднократно переживал прежде: приближение к свободе уменьшало тяжесть моего рабства. Тяготы, которые должны были закончиться, утрачивали свое значение, и я сожалел, что не смогу больше наслаждаться ее подлинным очарованием. Со странной смесью противоречивых ощущений я сожалел об отъезжее мадам де Мальбе именно потому, что знал о ее горячем желании уехать. Если бы вдруг она решила остаться, я бы вновь оказался во власти раздражения. Но, будучи уверен, что вскоре я обрету равновесия, я без опаски отдался во власть нежных чувств, тем более искренних, что не могли иметь никаких последствий.

Любой, кто видел бы меня в минуты, предшествующие нашему расставанию, был бы убежден, как, вероятно, была убеждена и сама мадам де Мальбе, что я люблю ее и обманывал, то лишь отдаваясь чувствам, которые я действительно испытывал. Притворство мое состояло не в том, что я преувеличивал собственные чувства, а в том, что я позволял верить, будто они могут иметь последствия, каковых не должны были иметь. Итак, мадам де Мальбе покинула меня 4 декабря 1807 года, считая, что всегда будет распоряжаться моей судьбой, а два дня спустя я отправился в Безансон.

Я до сих пор помню глубокую грусть, в которую я погрузился на пути из Лозанны в Безансон. Погода была ужасная, ночь темная; снег, падавший на землю большими хлопьями, придавал самой темноте какой-то белесый, почти зловещий оттенок. Ветер свистел вокруг моего экипажа, то и дело готовый его перевернуть. Лошади двигались с трудом, часто теряя дорогу и порой вдруг проваливаясь в какие-то пустоты. Кучер на каждом шагу останавливался, чтобы объявить мне, что чем ближе мы подъезжаем к горам, тем больше препятствий и тем опаснее дорога.

Но весь этот внешний хаос, вся эта враждебность природы, меня окружавшей, были ничто в сравнении с болью и муками, которые я переживал в душе. Сесиль ждала меня, мадам де Мальбе уехала. Ее отсутствие, которое должно было продолжиться шесть месяцев, расстояние в три сотни лье, нас разделявшие, предоставляли мне полную свободу для осуществления собственных планов. Таким образом, связь, длившаяся тринадцать лет, должна была прекратиться. Я собирался отказаться от женщины, которой целиком принадлежал, от которой получил столько доказательств любви. Она была тираном, но она была также целью моей жизни. Тысячи воспоминаний захватили мое сердце; то, что я сделал для нее, моя неизменная преданность ей — все должно было закончиться.

Сидя неподвижно в углу экипажа, я наблюдал, как оживают призраки прошлого. Трудности пути казались мне предостережениями Неба. Я почти желал, чтобы они стали непреодолимыми и вынудили меня вернуться. Однако меня ждала Сесиль, добрая, нежная, ангельски кроткая Сесиль, столько выстрадавшая, которую я так утомил моими метаниями, которую я, наконец, завлек в чужую страну, обещая ей защиту.

От быстрой скачки в нескольких лье от Безансона порвалась конская сбруя, экипаж устремился на лошадей, которые уже не могли его удержать, и кучер не нашел другого выхода, как пустить их вскачь, чтобы избежать катастрофы. Этот выход, хоть и был единственным, оказался роковым. Лошади неслись со скоростью молнии, кучер кричал, что мы погибли, сорвемся в Ду, которая текла в двухстах шагах ниже дороги и один из берегов ее был крутым. Я действительно верил, что мы погибнем, и очень этому радовался. Я нуждался в смерти, чтобы покончить с неопределенностью жизни, и даже вечность не казалась мне слишком долгой, чтобы я успел обрести покой. Но наш проводник, который не разделял моих желаний, заметил справа от дороги довольно глубокую ложбину, в которую нам приказал свернуть. Экипаж поломался, но лошади остановились.

Мы добрались пешком до Орнанса, откуда я написал Сесили, выражая, на сколько был на это способен, радость предстоящей встречи с ней, радость, которая должна была ей казаться полной и которая, однако, была сопряжена с такой тревогой. Мой экипаж починили. Я вновь отправился в путь. Буря все еще продолжалась, и дороги были занесены снегом.

Не доехав одного лье до Безансона, я вдруг увидел двух женщин, с трудом пробиравшихся сквозь буран. Это были Сесиль и ее служанка. Меня внезапно охватило чувство, которое сложно определить. Я вовсе не испытывал благодарности к Сесили за ее нетерпение и желание меня встретить; эта способность пренебрегать непогодой, шагать посреди потоков грязи на глазах у изумленных крестьян, с удивлением смотревших на хорошо одетую женщину, оказавшуюся в подобной ситуации, показались мне неприличием и безумством. Тем временем я спрыгнул на землю, но, повинуясь первому порыву, сказал ей, взяв ее за руку: «Вы сошли с ума, можно было по крайней мере выбрать другой способ путешествия». Она посмотрела на меня с удивлением и ничего не ответила. «Продолжайте путь, — сказала она, — а я вас догоню». Я тщетно уговаривал сесть ее со мной в экипаж или по крайней мере разрешить мне идти рядом с ней. Она решительно отказывалась. Я все еще был оглушен пережитым, так что в конце концов вновь сел в экипаж, предоставив ей идти пешком, и отправился в Безансон.

Мой слуга, старый француз, довольно фамильярный, как все они со своими хозяевами, сказал мне с улыбкой: «Ах, ах! Месье! И мадам де Мальбе!». Это имя произнесенное в данных обстоятельствах, саркастический смех грубого человека, подобие одобрения, которое он выразил по поводу моей подлости, гнев, который я обрушил на женщину, обманутую мною, — все это удвоило мои внутренние терзания. Я приехал в Безансон в дурном расположении духа. Я прождал более часа, прежде чем вернулась Сесиль, и использовал этот час для того, чтобы написать мадам де Мальбе самое страстное письмо из всех, которые она когда либо от меня получала.

Наконец Сесиль пришла, но полностью обессилевшая от усталости и исхлестанная дождем, от которого она вынуждена была укрываться задолго до встречи со мной. Все это время я размышлял, как мне следует поступить. В результате я решил, что я уже имею обязательства по отношению к Сесили, а потому, если она свободна, обязан на ней жениться. Выражение грусти, которое я заметил на ее лице и связывал только тем, какой странный прием я ей оказал, вызвало во мне раскаяние. Мое письмо к мадам де Мальбе, то письмо, в котором прозвучали все мои сожаления, любовь и преданность, то самое письмо, в котором я отказывался от всех упреков в ее адрес, еще лежало на почте, а я уже склонился к противоположному решению. При такой подвижности чувств неудивительно, что меня обвиняли в лицемерии.

Я зашел к Сесили. Мы поцеловались. Все было решено, чтобы я, наконец, с ней соединился, но грусть моя не исчезла, точнее говоря, я становился все грустнее по мере того, как крепла моя решимость. Сесиль, со своей стороны, с самого начала ощутила вполне естественное недоверие. Мы расспрашивали друг друга о том, что произошло за время нашей разлуки. Сесиль рассказала мне, что ее родственники в Германии советовали ей расторгнуть брак во Франции, поскольку немецкий суд не мог не признать приговор французского суда по поводу брака с французом. Поэтому она приехала, чтобы обговорить с господином де Сент-Эльмом необходимые и самые простые меры. Было решено, чтобы он сам подавал на развод по взаимному согласию. Таким образом, она наверняка в скором времени должна была обрести свободу.

Дав мне полный отчет во всем, что касалось ее, она умолкла, ожидая, что я ей скажу. Уже то, что она еще не свободна, тут же повлекла за собой мысль об отсрочке, и мое воображение за нее ухватилось. И я говорил с Сесиль только в этом направлении. Речи мои были разумны, правильны, насколько возможно в создавшейся ситуации: требовалось время для расторжения брака, а также для того, чтобы после аннулирования этого брака или развода мы смогли пожениться. Если бы я даже являлся самым страстным и нетерпеливым из мужчин, все было бы точно так же. Но все мои рассуждения выдавали тайную мысль, и Сесиль легко читала в глубинах моей души. Она спросила меня о мадам де Мальбе и видела мою нерешительность и терзавшие меня сожаления. Она погрузилась в глубочайшую меланхолию, и эта встреча, о которой я молил Небо в течение пяти месяцев, ради которой я вынужден был пускаться на такие уловки и хитрости, по истечении часа стала для нас обоих источником нового страдания.

В продолжение всего вечера мы хранили молчание. Ночью я не сомкнул глаз. Охваченный бурей противоположных чувств, я разворачивал в своей памяти длинную цепь непоследовательных действий, виной которых был сам. Я упрекал себя в страданиях двух женщин, которые, каждая на свой лад, искренне меня любили, и, вынужден выбирать между двумя неизбежными бедствиями, молил Небо направить меня на истинный путь. Все, что доставляло мне такие страдания, имело причиной лишь мою натуру. Я хотел расстаться с модам де Мальбе, я хотел соединиться с Сесилью, и я шел к цели настолько запутанными тропами, что ее трудно было достичь. Я считал, что именно через эту волю, противоречащую собственным велениям, меня наказывает Бог.

Мне вспомнились слова того человека, который впервые внушил мне религиозные идей. Он не раз, догадываясь о моем желании прекратить прежнюю связь и не сомневаясь, что я намерен завязать новою, говорил: «Вы тщетно надеетесь разорвать те узы, которые предназначены Небом. Ни расстояние, ни барьеры, которые вы возведете между мадам де Мальбер и собой, не разделят вас. Если вы даже убежите на край света, ее душа возопиет в вашей душе. Вы женитесь на другой женщине, но эта женщина обнаружит, что вышла замуж не за вас, а за свою соперницу. У мадам де Мальбе есть недостатки. Эта связь заставляет вас страдать, но каждый несет свой крест на этой земле, и мадам де Мальбе есть тот крест, который вы должны нести». Все, что я испытывал, тревога, охватившая меня в тот момент, когда все внешние препятствия были преодолены, странное бессилие, не имевшее никаких внешних причин, бессилие, которое не давало мне сделать ни шагу к намеченной цели, показалось мне подтверждением этой мрачной истины, объявленное мне с почти пророческой торжественностью.

Полная уверенность в том, что таков в действительности небесный приговор, свалились на меня непосильной тяжестью. Я не ощущал больше никакой возможности сопротивляться, молил Высшие силы простить меня за то, что пренебрег их предначертаниями, вручал их воле Сесиль и в глубине души отказывался от нее. Благодаря такому смирению, я обрел некий покой, но ситуация не стала от этого менее серьезной и затруднительной. Сесиль была одна, в двухстах лье от тех, кто мог бы о ней позаботиться, в неведомой гостинице, встревоженная, опечаленная, больная. Я не мог ее покинуть, и последствия, которые могли бы возникнуть, если бы такое свершилось, не вызывали сомнения. И я остановился на следующем плане. Я попросил у Сесили шесть месяцев, чтобы встретиться с мадам де Мальбе, избавиться от постыдной нерешительности и обрести право распоряжаться самим собой. Я советовал ей отправиться в Швейцарию, провести там летний сезон и вернуться в Германию. Она была так обескуражена, что не стала ничего обсуждать. Молча, понурив голову, она согласилась на все, но ее неподвижный взгляд, какое-то оцепенение, в которое она впала, перемена, заметная в ее лице и голосе, — все это вызвало во мне опасение за ее здоровье и даже рассудок.

Мы вместе выехали в Доль. Я рассчитывал остановиться у отца, пока Сесиль продолжит путь в Лозанну. По дороге она несколько раз пыталась заговорить о каких-то незначащих пустяках. Я пытался ей отвечать. Ситуация складывалась ужасная, и, говоря о чем-то постороннем, мы чувствовали как из глаз наших капают слезы, и оба старались это скрыть. Вдруг Сесиль лишилась чувств, и обморок ее был таким глубоким, что все мои попытки привести ее в себя оказались бесполезными. Я вынужден был продолжать путь, держа ее на руках, недвижную, бледную, без признаков жизни, и порой я сомневался, жива ли она еще. Так мы прибыли в Доль. Я вызвал врача. Сесиль очнулась через несколько часов. Казалось, опасность миновала.

Но на следующий день у нее начались такие сильные желудочные судороги, что через несколько минут возникла угроза воспаления, против которого никаких средств не было. Врачи, поскольку я вызвал всех, кто нашелся в этом городишке, не стали меня обнадеживать. Однако частые кровопускания частично сняли угрожающие симптомы. Наступила ночь. Сесиль, обессиленная всем, что она перенесла, вновь лишилась чувств.

До утра она оставалась в этом положении. Печать смерти легла на ее лицо, и хирург, который находился при ней вместе со мной, указал на мне складку возле губ, на поблекшую роговицу глаз, на почти не гнущиеся и холодеющие руки и ноги — предвестники неминуемого конца. Однако она вновь открыла глаза, но не приходя в себя. Бесчувствие сменилось бредом. Она говорила со своими родственниками, как будто они сидели рядом. Ей представлялось, что она присутствует на похоронной процессии. Она смотрела на меня, но не узнавала. Только мой голос как-то действовал на нее и, казалось, причинял ей страдания. Этот бред длился долго и сменился летаргическим сном. Когда она проснулась во второй половине следующего дня, она была так слаба, что врачи стали убеждать меня в том, что любое потрясение непременно ее убьет. Она не могла ни поднять голову, ни произнести ни слова, и с большим трудом удалось заставить ее выпить несколько капель молока.

 

Пер. с франц. Н. В. Забабуровой