demo003

Бусарова Татьяна Анатольевна, автор книг «Клуб 55», «Ростов-папины дела», «Дом с привидениями», «Морской узел», «Коммуналка», «Городские стихи».

Григорий Сергеевич, как обычно, принял свою норму: стопку водки перед обедом, стопку – после. Захотелось почему-то еще, уж и рука потянулась к бутылке, но на полпути себя остановил: старик гордился выдержкой, ему всю жизнь необходимо было владеть собой, и он -таки владел, будьте уверены.

Он старательно и чисто вымыл жирную посуду, прибрал и вытер стол. Подошел к входной двери, проверил, хорошо ли заперты все три замка. Включил телевизор, опустился в кресло. Американский боевик: погоня, стрельба, визг тормозов…А вот в полной тишине по пустому темному дому крадется парень с коротким «стволом». Хозяин дома сидит перед телевизором и не замечает…

Григорий Сергеевич невидящим взглядом уставился в экран, тяжелый камень в груди повернулся, настойчивая злая мысль засвербела в мозгу: «Вот так и я…так и меня когда-нибудь достанут…конечно, они пришлют для этого дела Юрку, ему же так хочется много денег, он имеет право их взять, и ему сподручнее, потому что - родной сын».

Конечно, Юрка не знает, сколько у отца денег. Григорий Сергеевич много раз объяснял старшему сыну, что сильно потратился, ничего не жалел для семьи все эти годы: дом в Аксае, усадьба в Батайске, гараж в кооперативе, машина «Победа» (это еще в те времена, когда на них ездили только большие тузы), потом «Волга», которую, правда, пришлось почти сразу продать – светиться с деньгами не стоило, доброхотов донести, куда надо, всегда вокруг хватало. И теперь, когда разрешили частную собственность каждому и перестали спрашивать, откуда взял деньги, разве стал он жмотничать? Нет, сыновьям купил квартиры и выдал «начальный капитал», оба – владельцы каких-то там ООО и ЛТД. Хрен знает, что это значит, но пусть будут хозяевами, коли хотят!

И тут бы им понять, что загашник у отца не резиновый, и Вовка, слава богу, понял – печет там какие-то пряники с марципанами в своем ООО и доволен. А Юрке неймется – ноет, что его крупорушка оказалась убыточной, то просит, то требует денег, и все будто что вынюхивает, выслеживает, крутится возле, но вроде бы и незаметно ускользает из поля зрения.

Григорий Сергеевич заподозрил старшего сына. Подал заявление в милицию, но там сказали, что он рехнулся с горя и доказательств вины Юрки нет.

«Эх, Ниночка, как же ты мне сейчас нужна, ласточка моя, красавица, умница!» Григорий Сергеевич зажмурился, две слезы скатились по его гладко выбритым круглым щекам, и он стер их рукавом пижамы.

Нину нашли тогда лежащей на кровати, в пальто и перчатках, и он удивился этому позже, когда смог соображать, но в гробу на скрещенных на груди руках он заметил странные коричневые пятна и с ужасом понял, что перед смертью женщину пытали. Тогда же он припомнил неоднократные наставления старшего сына, что деньги надо хранить на книжке, а не черт знает где, так можно и потерять, в сбербанке надежнее. Григорий Сергеевич со зла отрезал сыну: «Держи карман шире! Будете ждать, когда я загнусь, чтоб наследство получить!» А может, и не будете, – докончил мысль про себя. Доверять кому-либо он не привык. Теперь же, размышляя вечерами в одиночестве перед телевизором, он понимал, как же был прав, когда решил обойтись без сберкнижки: мало того, что
вклады погорели, его бывшие друзья, которые знали о нем все и с которыми, видно, связался Юрка, запросто помогли бы ему давно уйти на тот свет. А теперь он жив, и через неделю ему стукнет восемьдесят.
В девяносто первом году Григорий Сергеевич получил анонимное письмо. Участник нападения на его дом и жену, якобы находясь при смерти, сообщал, что были они тогда втроем. Назвал имя второго – лучшего приятеля из «узкого круга», на которого надеялся, как на себя. А пальто и перчатки на Ниночку надел старший сын, он и был третьим. Григория Сергеевича чуть не хватил инфаркт. Он снова написал заявление в прокуратуру и приложил письмо. Но дело так и не возбудили, а заявление его вместе с письмом куда-то пропало, как сообщили ему в секретариате через месяц, с чем и выставили за порог, чтобы не мешал работать.

Старый телефонный аппарат что есть мочи затрезвонил на табуретке возле кровати. Григорий Сергеевич вздрогнул спросонья и медленно снял трубку. Напористая молодая учительница из соседней школы напоминала, что он приглашен сегодня в четырнадцать на "урок мужества", просила выйти из дому пораньше и не опаздывать. Он пообещал.

Большие часы на стене показывали десять. Неторопливо одеваясь, он с раздражением подумал, что такое глупое название могли придумать только учительницы, которые, наверное, умеют писать стихи, а жизни совсем не нюхали. Потому что урок мужества задает человеку сама жизнь, когда ставит тебя в тупиковое положение, и ты решаешь, мужик ты или нет, короче, жить тебе дальше или сдохнуть. А чужие уроки кому нужны? Говорильня!

Все-таки он с удовольствием достал из шкафа почти новый дорогой коричневый костюм, осмотрел, не побила ли моль, почистил щеткой и прикрепил две медали: «За отвагу» и «За взятие Кенигсберга». Как бы ни сложилась жизнь, а этого никто у него не отнимет, это – его боевая молодость, как пишут газетчики, и он ею гордится.

Ему пришлось сидеть в президиуме на сцене между двумя участниками войны в сильно поношенной форме с капитанскими и полковничьими погонами и цепочками медалей на груди.

Молодая озабоченная учительница попеняла ему, что не надел военной формы – детям было бы интереснее, а он посмотрел на ее тяжелые ляжки, затянутые в короткую юбку чуть не до пупка, и ничего не сказал. Откуда ей знать, что шикарного офицерского френча у него никогда не было, что он закончил войну старшим сержантом по причине отсутствия «корочек» об образовании, кроме автошколы в начале войны. Хотя и занимал немалые должности командира ремонтного взвода, начальника автоколонны, даже командира батальона разведки, сиживал на совещаниях комсостава полка рядом с высокими офицерами – по должности и способностям званый, не по погонам. Да кому теперь об этом расскажешь? Он вздохнул, оглядел зал. Выступили уже и учителя, и приглашенные. Дети шумели и двигались в рядах кресел. Встала девчонка-старшеклассница в узких джинсах и черной майке с отверстием на животе. Играя направо-налево подкрашенными глазами, спросила:

– А любовь на войне была? Расскажите, пожалуйста!

Старики в форме растерянно переглянулись с учительницами, потом разулыбались, капитан начал что-то нудно сбивчиво тянуть про свою жену. Григорий Сергеевич подумал, до чего развязная молодежь пошла, раньше такого в школе не допускали. Еще подумал, что рассказывать о своей любви на войне не стал бы, так она плохо закончилась.

Собственно, война еще где-то далеко продолжалась, а он со своим растерзанным полком оказался в Литве. Демобилизовался и нанялся шофером в школу разведчиков под Каунасом. Там познакомился с пухленькой улыбчивой блондинкой Брониславой. Девка оказалась – огонь. Позвала, закрутила, приклеила к себе намертво. Он, по правде сказать, был до этого лопух лопухом, никакого опыта, девчат вообще побаивался, напускал на себя серьезность и даже угрюмость, чтоб не приставали. И вот – двадцать пять лет и первая женщина. Что она с ним делала, стерва! Умела играть на его теле, как на баяне, пробегала мягкими быстрыми пальчиками по каким-то одной ей ведомым точкам и местам, проводила маленькой ладошкой по спине или ноге…Этого было достаточно: он загорался, рычал и даже иногда почти терял чувство места и времени, происходящее превращалось в обморочный сон, он сам – в тигра, она – в желанную добычу. Он едва приходил в себя. А она откидывалась на подушки и гортанно хохотала, победно и зазывно, и не было сил оторваться от нее или противостоять.

Его посылали длинными рейсами в Восточную Пруссию или Белоруссию, и он гнал по ухабам свою несчастную полуторку или трофейный автобус, почти не разбирая дороги, днем и ночью, лишь бы побыстрее вернуться к своей желанной Бронечке, ослепленный нахлынувшей страстью, хотя и не знал тогда названия этому сладкому кошмару.

После очередной поездки он ворвался в ее маленькую чистую комнату общежития, прождал несколько часов, выглядывая в темнеющее окно, убеждая себя, что она на дежурстве, ведь официантки столовой работали по двенадцать часов через день. Присаживался к столу, отпивал из привезенной бутылки, прикрывал глаза и представлял, как сейчас откроется дверь и она появится, они вдвоем поужинают, и будет новая ночь…

Она появилась в два часа ночи, веселая, сильно румяная, в сопровождении двух подвыпивших офицеров. Картинно удивилась, увидев гостя:

– О-о, ты уже вернулся? А мы были в ресторане, в Каунасе. Хорошо прокатились!

Григорий Сергеевич застыл, ошарашенный, возле стола. Один из провожающих чмокнул девушку в щеку, попрощался и ушел. Другой обнял ее за талию, притянул к бедру, улыбаясь, громко спросил: – Ну, так что будем делать? – и кивнул на него.

Григория Сергеевича как ошпарило. Механически двинул в челюсть не ожидавшему нападения офицеру, тот отлетел к стене, подхватил откатившуюся фуражку и поспешно вышел из комнаты. Григорий Сергеевич не раздумывая выскочил следом, метнулся в общую кухню с догорающей плитой и перепуганной соседкой, схватил с полу топор и побежал в комнату. Бронислава распахнула окно и перевалилась через подоконник.

Некоторое время он слышал пронзительный визг и видел ее ноги в ботиках, мелькавшие за окном – она упала на провода и задержалась между вторым и третьим этажами. Потом стало тихо. Он выронил топор и побежал вниз. Она неподвижно лежала под фонарем на талом снегу в красном платье и с бумажно-белым лицом. Он подхватил ее на руки и быстро пошел в сторону медсанчасти. Колотил сапогами в запертую дверь больницы до тех пор, пока не подъехала милицейская машина. Его скрутили и запихнули в «воронок».

Бронислава переломала руки и ноги, но выжила. А он получил свои первые пять лет тюрьмы. Вот и вся любовь.

После отсидки возвращаться в Литву было незачем, и Григорий Сергеевич поехал в Краснодарский край, в родную деревню, где рассчитывал осмотреться и приискать работу спокойную и заработную.

Он был хорошим специалистом по моторам разного рода, мог ездить, мог чинить, короче, нужный в любом хозяйстве человек. Да не тут-то было. Устроиться на работу со справкой об освобождении из мест заключения оказалось невозможно.

Одно лето он пошабашил с дальним родственником – скупали скот у населения и продавали на скотобойню. Кое-что заработал, но кочевая цыганская жизнь с ночевкой в чужих овинах, а то и в поле у костра не понравилась. Ему сказали, что в Ростовской области в большом совхозе требуется опытный автомеханик, и он отправился туда.

Директор совхоза Николай Степанович Снегирув просмотрел документ с интересом:

– Ты с хвостом, значит? На работу, конечно, нигде не берут?

– Нет, – нахмурился Григорий Сергеевич, ожидая худшего.

– Ладно, поработай пока с месячным испытательным сроком. Понял? Будешь левачить – выкину. Мордобоя, пьянки тоже не допущу. А там посмотрим.

Григорий Сергеевич принялся за работу основательно и серьезно. Бездельничать он не умел. Выпивать и перекуривать – тоже не по его части. Организовал дело так, что через три недели его автохозяйство объявили бригадой коммунистического труда, дали вымпел и премию. Пить с рабочими он не стал, так, посидел за столом, чтоб не обижались, почти все премиальные деньги кинул в общий котел. Люди остались довольны – это главное.

Еще через неделю его вызвал Снегирев. В кабинете директора сидели несколько человек: главный механик, главный агроном, главный бухгалтер – единственная женщина Пелагея Карповна, парторг, еще какой-то незнакомец, чистый, городской. Все внимательно ощупывали взглядами новичка, он чувствовал это кожей. Отнес за счет судимости – уже привык к косякам в свой адрес. Но оказалось совсем другое. И понял он это несколько позже. А тогда Снегирев сказал, улыбаясь:

– Ну, порадовал ты нас. Работник! Ввожу тебя в узкий круг, посмотрим, что ты за человек. Если поймем друг друга – не пожалеешь, с нами дружить выгодно.

– Я – как пионер, всегда готов! – пошутил Григорий Сергеевич. Все засмеялись, посмотрели на городского гостя. Тот молча улыбнулся.

– Так как вам наш коллектив, Иван Тарасыч? – напрямик спросил Снегирев. – Помощь из Ростова будет?

– Ну, если вы тут все готовы, так и мне спокойней жить! Чем можем – поможем. Не забывайте только вовремя проводить идеологическую работу!

Все опять засмеялись, а парторг поспешно вставил:

Парторг Вася, молодой, веселый, большеротый и зубастый, вскоре действительно занялся им вплотную.

Григорий Сергеевич получил неожиданную изрядную премию. Вася объяснил, что премию получил только «узкий круг», так что обнародовать этот факт не стоит. Вскорости Вася предупредил, что Григорию Сергеевичу надлежит подписать в бухгалтерии ведомость на списание старого оборудования. Он увидел в списке у Пелагеи два новеньких грузовика и совсем не старый трактор. Заметил также подписи Снегирева, Васи и механика. Промолчал и подмахнул бумагу. Потом были неплановые ездки с комбикормом на чье-то подворье, с каустиком, стройматериалами и удобрениями – в соседние районы области, ну, и прочие мелочи, на которые он благоразумно закрывал глаза. Регулярные подписи под премиальными ведомостями для «узкого круга» продолжались.

Рабочие совхоза при встрече улыбались и кланялись – приходилось у него просить то одно, то другое, - а за спиной шепоток, матерок, а то и плевок. От его чуткого взгляда и слуха ничего не скрывалось, но все наблюдения он держал в себе. Жизнь в заключении научила не спешить заводить душевных друзей.

С рассвета до заката он занимался работой и только обедать и ночевать приходил в отведенную ему мазанку, где его ждала бессловесная, высушенная степным солнцем старуха – хозяйка.

Еженедельно собирался «узкий круг» на короткие летучие совещания, говорили полусловами, полунамеками, и Григорий Сергеевич только через несколько месяцев начал понимать, о чем шла речь на их «политбюро». Он молча получал премии и подписывал все бумаги и ведомости. И не мог себе представить, как со всей этой двойной бухгалтерией разбиралась ушлая Пелагея.

Однажды Снегирев как бы между делом сообщил на летучке, что в район поступил сигнал. Через месяц сказал, что уже два сигнала пришли из области.

– Пока что друзья нам помогают, присылают «сигналы» обратно для расследования на месте, – он улыбнулся, достал голубую папку из стола и отправил бумагу туда. Все участники совещания переглянулись, но особой тревоги в их рядах Григорий Сергеевич не заметил. Все же спросил у Васи, когда вышли на крыльцо, что за сигналы такие, – не понял, хотя понимание уже забрезжило где-то на задворках сознания.

– Трудящиеся сигнализируют вышестоящему начальству о безобразиях в совхозе! – бодро объяснил Вася. – Обычное дело! Всем хочется, да на всех не хватает!

- Пока нет, прикрывают друзья в районе, в области, они тоже премии получают! У нас все схвачено, как же без друзей! Ивана Тарасыча видел? И еще повыше есть люди – ого-го, где сидят! Любую бумагу прикроют…до определенных пределов, конечно, – доверительно добавил он и повернул на свою улицу.

У Григория Сергеевича стало неспокойно на душе. Вообще-то, рассудил он, начальник гаража – последняя спица в колеснице, отвечать за все будет директор. Но все же про какие-то пределы Васька знает, а он – нет. И еще подумал, что он не знает, кто «сигналит». Наверняка кто-то из тех, что каждый день приветливо здороваются и заглядывают в глаза за его расположением, в ожидании подачки. «Ох, люди!» – думал он с тоской, ворочаясь ночью на жаркой бабкиной перине. – «Что же есть человек, царь природы, если с оборотной стороны каждый – сука!» Он впервые начал чувствовать, что жизнь потихоньку зажимает его в тиски, а ему некуда податься.

Прошла золотая осень. В ноябре сильно похолодало, начались затяжные моросящие дожди, дороги развезло. Серая погода наводила тоску. И в это время в совхозе появился милицейский ГАЗик с ростовскими номерами, простоял у крыльца правления почти час и уехал. Снегирев позвал начальника автогаража и заперся с ним в кабинете.

– Ну, Григорий Сергеич, как тебе жизнь у нас в совхозе, не жалуешься?

– Нет, – сдержанно ответил собеседник, предчувствуя какой-то странный, тяжелый разговор. Директор пил воду, ерошил волосы, перебирал бумаги, чесал за ухом и ни разу не поднял глаз. Наконец, решился.

– Значит, так. Пришло твое время выручать нас!

– Мое? – несказанно удивился Григорий Сергеевич.

– Ну, не за красивые же глаза мы тебя тут приняли, как родного! Обстановка сложилась такая, что на сигналы уже надо отвечать. Кто-то должен сесть, понимаешь? Сидеть будешь ты. За всех.

– Сколько? – хрипло спросил Григорий Сергеевич.

– Дадут лет десять с конфискацией. У тебя конфисковать нечего, ты безлошадный, это хорошо. Посидеть придется месяцев пять – шесть, потом мы тебя вытащим. Будешь каждую неделю жалобы писать. Пелагея научит, как это делается, она у нас голова! Выйдешь за недоказанностью обвинения.

– Ну, и куда я тогда? – злым тяжелым взглядом Григорий Сергеевич давил эту хитрую гниду.

– Обожди, не шебуршись. Условия такие: после освобождения едешь ко мне, я уже в другом районе, трудоустройство тебе обеспечиваю, ну и сумма наличными за моральный ущерб будет тебя ждать…вот примерно такая! – он написал на бумажке, показал и скомкал. Григорий Сергеевич с тоской и усиливающейся головной болью подумал, что хитромудрый Николай Степаныч пару нулей, конечно, приписал, но, верит он ему или не верит, выхода другого нет. Особенно обидно было, что его, фронтовика, использовали, как несмышленого пацана, попросту обманули.

После этого Григорий Сергеевич сидел бесчисленное количество раз, теперь даже и сосчитать не смог бы. Снегирев оказался верным подельником. Переходил с одного предприятия на другое, из одного района области в другой и всегда тащил за собой его и Пелагею Карповну. Эта смешная курносая бабка с обвислыми щеками и короткими толстыми руками, полуседая – полукрашеная в цвет мореного дуба, с виду какой-то неопрятный обрубок в стеганой кацавейке, пропахшей табаком, на самом деле была кладезем всевозможных хитростей и ценных сведений из разных областей знания. Рот она открывала редко, но по делу, своим скрипучим голосом издавала три-четыре слова, и любой трудности вопросы сразу решались. Снегирев каждый раз восхищенно крякал: «Ну, голова! Даром, что баба!»

Сидеть безболезненно для своего достоинства он постепенно научился. Помогало то, что по натуре он был трудоголиком, не выносил безделья и всегда что-то придумывал и рационализировал на тюремном производстве, будь то обжиг кирпичей или лесоповал. Его старания и организаторские способности обычно бывали чутко оценены начальством. Он попадал в бригадиры, получал льготы, доппайки, премии и, в общем, жил сносно, по сравнению с теми, кто бунтовал или выпендривался. Так что когда в ответ на его многочисленные жалобы по пересмотру дела вскоре приходила освободительная бумага, начальники жалели об его уходе, как о потере любимого родственника.

Так однажды, отбывая очередную ходку в лагере Амурской области, он и встретил Нину, местную жительницу, вольнонаемную работницу на железнодорожной станции, где заключенные загружали вагоны лесом, который сами же валили в тайге за несколько километров от городка.

Григорий Сергеевич, как всегда, был на хорошем счету у начальника лагеря. Сколотил бригаду из «малолеток», пацанов до восемнадцати лет, которые слушались, побаиваясь его тяжелых кулаков, а он заботился о них, подкармливал по возможности. Бригада всегда была в передовиках, за что ее премировали пирожками и махоркой, и свою долю он обычно делил на всех.

Он уже ожидал приказа об освобождении с недели на неделю, был расконвоирован, а иногда даже удостаивался доверительной беседы за чаем в компании начальника лагеря и начальника станции. Те ему сочувствовали, материли сволочей, что «подставили» такого хорошего, дельного человека под статью, желали счастливой свободной жизни, а однажды посоветовали жениться на Нине – эх, жена кому-то достанется! Умница, красавица!

Весовщицу Нину он видел каждый день. Она была действительно очень хороша: хрупкая молоденькая тростиночка лет двадцати, черные брови вразлет, большие темные грустные глаза, пышные волосы приподняты надо лбом, а на спине коса ниже пояса. Никогда не смеялась, работала молча, сосредоточенно, легко перебираясь по бревнам от штабеля к штабелю. И все разговаривали с ней тихо и уважительно, по делу и без шуток.

Он даже в голову не мог взять, что она, больше чем на десять лет моложе него, захочет выйти за зека, да он и права не имел думать о женитьбе!

Григорий Сергеевич давно чувствовал, что вокруг него в лагере накаляется обстановка: другие бригадиры, профессиональные закоренелые бандюги, недовольны его особым положением и очевидным успехом его работящей бригады. В любой день можно было ждать от них «разборки». Он не собирался напрашиваться, но твердо знал, что защитить себя сможет только сам.

Однажды вошел в «тепляк» на обед. Удивила необычная тишина. Молодые воры сидели на столе, поблескивая хитрыми волчьими глазами – ожидали представления. Громила бригадир Богданчук стоял возле, посмеиваясь. Ребята напряженно косились на него. Богданчук поднял руку с топором, зловеще пообещал:

– Глядите все, щас уложу начальничка! – и шагнул ему навстречу. Григорий Сергеевич, готовый ко всему, прыгнул вперед, схватил на взмахе топор и рванул к себе. Неожиданно почувствовал дикую радостную силу – никакого сопротивления! Заорал: - А-ах! – и с треском воткнул топор в пол. Воры прыснули во все стороны, даже через окна, перепуганный зачинщик драки, сметая всех, выскочил в дверь. Григорий Сергеевич осмотрелся. У стены стояла Нина, прижавшись спиной к бревнам, и смотрела на него. Он сел на скамью, вытер ладонью лицо, слушая, как ухает сердце. Девушка молча вышла из избы.

Через неделю Нина подошла, стала рядом на штабель, и они поговорили, просто так, ни о чем, кажется, о погоде. Потом еще и еще раз были такие нечаянные встречи. Однажды она принесла пирожков с картошкой и кусок сала. Сказала, что ее мама передала для него. Тут уж он задумался всерьез. Сообразил, что не просто так подходит эта девчонка – значит, выбрала его.

Вскоре он получил освобождение, его отправляли в город Свободный, в базовый пункт. Она подошла и прямо сказала: «Где бы ты ни был, сообщи мне, я сразу приеду». Уехать без нее он уже не смог. Они поженились.

Нина и правда оказалась большой умницей и очень заботливой женой. Всю его тяжкую жизнь шла за ним, как нитка за иголкой, не однажды спасала своими советами. Родила двоих сыновей. Никогда не жаловалась на судьбу. И только много позже, размышляя о ее гибели, он чутьем понял, что в жизни Нины был какой-то надлом, о котором она ему так и не сказала. А он – все о себе да о себе, вот и не заметил, не спросил.

День Победы Григорий Сергеевич отмечал в обязательном порядке, а десятое мая оказалось днем смерти Ниночки. В тот раз он попал в Новочеркасскую тюрьму по какому-то дурацкому доносу. Нина приехала его навестить и грустно сказала, что звала с собой Юрку, да он вернулся с полдороги домой, не поехал к отцу. Григорий Сергеевич почему-то сильно встревожился. Они немного поговорили, что бы это могло обозначать – мальчишка получился со странностями, в кого пошел? Вот и деньги до смерти любит, только все ищет тумбочку, где бы их взять, зарабатывать не хочет.

После ее ухода Григорий Сергеевич надолго задумался. Ничего странного в ситуации не было: семья их – не самая рядовая, хотя младшенького они от беды уберегли. И вдруг его озарило! Юркой давно и умело занимались его друзья по узкому кругу, матерые волки – он догадывался. Но не деньги отцовы им были нужны, как раньше казалось, а готовили замену ему, старому! Для того натаскивали и ловили волчонка в сети с красными флажками, из которых только один выход! А сейчас – не они ли его засадили по такому смехотворному поводу? Зачем?!

Григория Сергеевича выпустили через два дня. Он попал как раз на похороны жены и застал дома кучу съехавшихся родичей, которых у него стало много, когда он разбогател. В батайской усадьбе он больше жить не смог, продал ее и купил вот эту коммуналку под самой крышей в центре Ростова, где жить показалось вполне безопасно.

…Портрет красивой молодой женщины с грустными глазами, в белом платье и с темной широкой косой, переброшенной на грудь, стоял на столе у стенки. Бутылка дорогой водки быстро пустела. Пилось почему-то легко, даже весело. Тормоза включать не хотелось. Из сумерек спальни приплыла простая мысль: а ведь Нина давно все поняла, оттого и надломилась – ждала, знала, что плохо кончится. А его берегла, молчала.

За открытой балконной дверью огни, праздничный шум огромного ночного города, разноцветные салюты сливались с грохотом «марша победителей» из телевизора.