Владимир Смиренский

Смиренский Владимир Викторович (18.06.1902 – 19.12.1977) – русский поэт и литературовед. Автор книг: «Звенящие слезы», «Большая любовь», «Окраинный круг», «Осень», «Александр Александрович Измайлов», поэм «Птица белая», «Рылеев», «Полежаев»…  Принят в союз поэтов А.А.Блоком.

Горная роза

Биографическая повесть о Лизе Кульман

Маленькая  повесть  о  рано  умершей  поэтессе  XIX  века  Лизе  Кульман  была  написана  сорок  лет   назад.  И  тогда  же,  в  1964  году,  никому  неизвестный  автор  Владимир  Викторович  Смиренский  принес  ее   в  издательство.

                Сразу  же  поразила  фигура  его.  внушительный  старик  (хотя, как  я  потом  узнала,  было  ему  только  62  года),  похожий  на  просоленного  морского  волка, –  трубки  только  не  хватало.  Умные,  внимательные  глаза,  «читающие»  своего  собеседника  сразу  и  окончательно.  И  вместе  с  тем  какая-то  неуверенность,  какая-то  непонятная  зависимость  –  от  окружающей  жизни,  что  ли?

                Приехал  он  из  Волгодонска, оставил  рукопись  и  уехал.

                Рукопись  в  издательстве понравилась.  Она  была  необычная  для  того  времени,  когда  в  качестве  героев  почитались  в  основном  люди  труда  –  рабочие  и  крестьяне,  остальное  же  считалось  не  столь  существенным.  А  тут  XIX  век,  Пушкин,  Белинский,  Гете,  сама  гениальная  девочка,  которая  знала  одиннадцать  языков  и  на  восьми  писала  стихи.

                Перо  автора  было  уверенным  – он  умело  стилизовал  повествование  под  XIX  век.  Почему-то  с  тех  пор  еще  запомнилась  фраза  «крошечная  комнатушка  об  одно  окно»  –  в  наше  время  так  не  писали. Это была  типичная  беллетристика  в  прямом  смысле  этого  слова  (прекрасное  чтение),  не  нагруженная  социальными  проблемами,  но  знакомящая  с  фактами  и  передающая  аромат  времени.

                Поэтому  когда  Смиренский  приехал  в  следующий  раз,  ему  сказали,  что  рукопись  включили  в  план  изданий.  Он  как-то  недоверчиво  посмотрел  и  усмехнулся.  Но  видно  было,  что  ему  это  приятно,  что  это  ободрило  его.  Уходил  он  уже  более  уверенным    в  себе.

                К  тому  времени  мы  уже  знали,  что  он  в  качестве  заключенного  работал  на  строительстве  Волго-Донского  канала  –  сюда  его  привело  социальное  положение,  а  после  реабилитации  остался  жить   в  Волгодонске.   Потом  уже  стало  известно,  что  он  – поэт,  литературовед,  был  знаком  со  многими  поэтами  «серебряного»  века,  написал  предисловие  к  сборнику  стихов  Константина  Феофанова,  который  в  те  годы  вышел  в  большой  серии   «Библиотека  поэта».

                Все  вроде  бы  шло  хорошо,  пока  издательский  план  не  попал  на  утверждение  в  обком  партии  –  так  было  принято  тогда.  И  там  судьба  повести  решилась  не  в  пользу  автора …

                Какое-то  время  мы  еще  переписывались,  он  меня  даже  консультировал по поводу того, сколько было переводов  «Ворона»  Эдгара  По  –  мне  тогда  зачем-то  это  было  нужно,  и  он  открыл  для  меня  неизвестного  мне  переводчика  Жаботинского.  Перевод  оказался  едва  ли  не  лучше,  чем  брюсовский.

А  потом  я  услышала,  что  он  умер.  Было  это  в  ноябре  1977  года.

                Местные  власти  не  разрешили  пронести  гроб  с  телом  Смиренского  по  центральной  улице,  но  члены  волгодонского  литобъединения  не  послушались  и  пронесли  гроб  на  виду  у  большого  количества  народа.

                Спустя  много  лет  я  рассказала  обо  всем  этом  журналисту  Вере  Волошиновой  и   посокрушалась,  что,  видимо,  повесть  о  Лизе  Кульман  затерялась.  Но  Вера  Феоктистовна,  будучи  в  командировке  в  Волгодонске,  отыскала  повесть  –  та  валялась  в  музее,  и  в  ней  отсутствовала  одна  глава.  Но  так  как  и  без  этой  небольшой  главки  ясно,  о  чем   речь,  а  речь   о  том,  как  умирала  Лиза  (на  это  указывает  название  главки  –  «В  чахоточном  тумане»),   я  сочла  допустимым  предложить  эту  публикацию  читателю.

                … В  начале  творческого  пути  Владимир  Викторович  Смиренский  избрал  себе  псевдоним  Андрей  Скорбный.   Предсказал  ли  он  себе  таким  образом  судьбу  или  получилось  само  собой,  только  всей  своей  жизнью  этот  псевдоним  он  подтвердил.

                                                                                              Елена Джичоева               

                       Глава  первая

                               ФЛИГЕЛЬ   НА  ВАСИЛЬЕВСКОМ

                                                                                              Как  темно  в  этом  доме!

                                                                                                                                Дм. Кедрин

                …  Жители  окраин  Васильевского  острова  привыкли  встречать  на  безлюдных  линиях  фигуру  чиновника,  чем-то  очень  напоминающего  Суворова.  Может  быть,  непослушный  хохолок,  упрямо  выбивающийся  из-под  обветшалой  треуголки, может  быть,  суетливая,  несколько  подпрыгивающая  походка  придавали  неуловимое  сходство  этому  старику  с  великим  полководцем.

                А  много  лет  назад  он  и  вправду  служил  в  непобедимых  войсках  Суворова  и  после  швейцарского  похода  возвратился  в  столицу  такой  израненный,  больной  и  усталый,  что  вынужден  был  покинуть  военную  службу  и  выйти  в  отставку.  У  него  было  двенадцать  ран  и  контузий.

                В  столице проживала  его  жена,  терпеливо  переносившая  длительную  разлуку  с  мужем  и  старшими  сыновьями  и  любую  бедность,  обитая  в  захудалом  дворовом  флигеле  с  такими  отсыревшими  стенами,  какие  встречаются  только  в  старинных  крепостях   и  тюрьмах.  Как  за  решеткой,  жила  она  здесь,  ютясь  в  крошечной  комнатушке  об  одно  окно  и  в  убогой  кухне,  длинной  и  узкой,  напоминающей  коридор.

                Две  железные  кровати,  нетвердо  стоящие  на  ногах,  и  постоянно  поскрипывающий  стол,  шесть  табуреток,  покосившийся  платяной  шкаф,  –  вот  и  вся  обстановка,  которой,  однако,  от  всего  сердца  обрадовался  вернувшийся  из  тяжких  походов  воин.

                Они  стали  жить,  наконец,  вместе,  а  средств  на  эту  жизнь  –  не  было,  и,  сменив  походное  снаряжение  на  подержанный  вицмундир,  старый  суворовский  солдат  поступил  в  департамент.  С  той поры  и  замелькала  его  неожиданная  и  даже  маловероятная,  сильно  потрепанная  фигурка  на  тусклом  фоне  закопченных  гаваньских  домиков  и  домишек.

                Звали  чиновника  –  Борис  Федорович  Кульман.

                Он  был  из  обрусевших  немцев,  и  родным  языком  его  был,  разумеется,  русский, но  он  превосходно  владел  и  немецким.  После  утомительной  канцелярской  службы  в  прокуренных  помещениях  департамента  Борис  Федорович  страстно  любил  отдохнуть  дома  за  чтением  и  читал  запоем  на  двух  языках  и  сентиментальные  повести,  и  романы,  и  стихи.

                С  женой  жил  Борис  Федорович  дружно.  Четыре  старших  сына  его  отбывали  военную  службу,  трое  младших  мальчиков  отданы  были  в  кадетский  корпус,  дочь –  незадолго  до  его  возвращения  –  вышла  замуж  и  уехала  в  другой  город  подальше  от  чахоточных  петербургских  туманов.

                17  июля  1808  года  в  семье  Кульман  появился  последний  ребенок,  девочка,  маленькая,  болезненная  и  хрупкая.  Древняя  повивальная  бабка,  принимавшая  роды,  поджала  сухие  потрескавшиеся  губы  и  сокрушенно  сказала.

–         Не  жилица.

Но  девочка  выжила  и  была  окрещена  Елизаветой,  что  означало  –  обет  Богу,  или  же  Божья  клятва.  Впрочем,  Борис  Федорович  в  Бога  не  верил.

Жить  семье  было  по-прежнему  трудно.  Неподкупно-честный  суворовский  воин,  неспособен  был  ни  на  какие  конфликты  со  своей  совестью,  а  в  тогдашнем  чиновничьем  мире  основным  подспорьем  к  мизерному  жалованию  были  взятки.  Борис  Федорович  не  только  не  вымогал,  не  только  не  брал,  но  он  даже  не  с  испугом,  а  с  отвращением  шарахался  от  любых  поползновений  всучить  ему  деньги,  чем  навлекал  на  себя  неизбежный,  подчас  неистовый  гнев  своих  сослуживцев.

В  департаменте  его  не  любили.  Исполнительный,  аккуратный,  высокому  начальству  он  был  неведом,  а  для  мелкого  он  казался  анекдотичным  и  даже,  как  тогда  говорили,  изумленным,  то  есть,  попросту  –  сумасшедшим.

Вечная  казематная  сырость  в  квартире,  вечные  желтые  уличные  туманы,  скудное,  нищенское  питание  –  селедка,  хлеб,  чай,  –  все  это  постепенно,  но  неуклонно  подрывало  и  без  того  давно  уже  пошатнувшееся  здоровье  Кульмана,  и  он  на  глазах  угасал.  Умер  он,  когда  дочери  не  было  еще  и  года,  и  она  отца  своего  совсем  не  помнила.

Неказистый  некрашеный  гроб  сослуживцы  отнесли  на  руках  на  Смоленское  кладбище,  благо  оно  находилось  по  соседству.  Семья  снова  осталась  без  всяких  средств.  Всеподданнейшее  прошение  вдовы  на  имя  царя  с  просьбой  о  пенсионе  за  боевые  заслуги  мужа  Александром  Первым  было  оставлено  без  последствий.

Старушке  пришлось  идти  в  услужение  к  чужим  людям  и  заниматься  под  старость  всякого  рода  черной  работой  –  мытьем  полов,  стиркой.

В  наполеоновскую  кампанию  все  четыре  старших  сына,  один  за  другим,  были  убиты.  Младшие  продолжали учиться,  к  великому  счастью  матери,  за  казенный  счет,  но  все-таки  надо  было  как-то  прокормить  и  одеть  и  себя,  и  дочь.

Теперь  они  жили  вдвоем.  С  ранней  весны  и  до  поздней  осени  маленькая  Лиза  проводила  целые  дни  во  дворе.  Тут  было  хоть  немного  зелени  и  чахлая  трава,  несколько  кустов  жасмина  и  один  старый  тополь.  Под  этим  тополем  Лиза  укрывалась  от  дождя  и  от  солнца,  и  от  своего  детского  одиночества.

                                     Глава  вторая 

                               ВО  ВЛАСТИ  КНИГ

   Укладывая  Лизу  спать,  мать  каждый   вечер  или  пела  ей  колыбельную  песнь,  или  рассказывала  сказки. Слушать  сказки  Лизе  очень  нравилось,  и  многие  из  них  она  запомнила  и  потом  любила  рассказывать,  волнуясь  и  подчас  даже  плача  от  страха.

Подойдет, бывало,  к  матери  и  таинственным  шепотом  предложит.

–         Рассказать  тебе  сказку?

А  когда  ей  исполнилось  пять  лет, видимо,  удрученная  однообразием  давно  уже  изученного  репертуара  маминых  сказок,  Лиза  начала  сочинять  их сама.

                Сохранилась  одна  из  крошечных  сказочек,  сочиненных  пятилетнею  Лизою.

                «У  одного  крестьянина   была  собака,  которая  охраняла  его  дом  от  воров  и  которую  он  за  то  очень  любил.

                Вдруг  эта  собака  –  пропала.

                Бедный  человек  горько  плакал,  лишаясь  верного  стража  и  друга.  Луна,  видя  его  горесть  и  слезы,  улыбнулась  и  сказала  ему.

                –  Перестань  горевать  добрый  человек,  ведь  собака  твоя  у  меня.  Иди  ко  мне,  я  дам  тебе  хижину  и  хлеба.  Тебе  будет  у  меня  очень  весело.

                Крестьянин  послушался  и  теперь  ему  не  о  чем  плакать.  так  ему  хорошо  у  луны!»

                Свои незатейливые  сказки  Лиза  так  же,  как  и  чужие,  хорошо  помнила  и  рассказывала  их  всегда  одинаково,  ничего  не  прибавляя  и  не  убавляя. Она сочиняла  их  как  стихи. 

                А  шести  лет  Лиза  научилась   читать.  Никто  ее  этому  не  учил.  Мать  выбивалась  из  сил,  подымаясь  на  рассвете,  когда  за  окнами  плотной  стеной  стоял  серый  туман.  Она  растапливала  плиту,  кипятила  воду  и  часами  стирала  чужое  грязное  белье.  От  деревянного  корыта  шел  пар,  пол  был  заляпан  мыльной  пеной  и  брызгами,  в  кухне  было  жарко  и  чадно.  От  звона  и  громыхания  ведер  Лиза  просыпалась,  сама  натягивала  на  себя  чулки,  надевала  пестрое  ситцевое  платьице  и  тихо,  как  мышонок,  пробиралась  на  кухню.

                –  С  добрым  утром,  мама!  –  тоненьким  голоском  говорила  она,  мать  улыбалась,  бросала  работу  и  поила  Лизу  желудевым  кофе  с  горбушкой  черного  хлеба.  Редко-редко  доставалась  белая  булка.

                Лиза  сидела  на  табуретке,  болтая  ногами,  и  смотрела  на  мать  сияющими  глазами.  Ей  было  весело.  она  никаких  забот  еще  не  знала.

                Окончив  свой  неприхотливый  завтрак,  она  благодарила  по-немецки. – Их  данке, –  вставала  из-за  щербатого  кухонного  стола,  надевала  теплый  платок  и  пальтишко  и  отправлялась  гулять.  Дома  ей  нечего  было  делать.  ни  игрушек,  ни  кукол  в  доме  не водилось.

                В  зимние  вечера,  когда  гулять  было  холодно  и  темно,  Лиза  осторожно  перебирала  ворох  отцовских  книг,  пылившихся  на  подоконнике  и  в  нижнем  ящике  платяного  шкафа,  и  с  интересом  рассматривала  картинки.

                Но  книг  было  не  так  уж  много,  да  и  картинки  пересмотрены  десятки  и  сотни  раз,  а  Лизин  интерес  к  книгам  все  возрастал,  и  она  часто  думала.  вот  бы  почитать  их!

                Одна  из  соседских  девочек,  уже  ходившая  в  школу,  показала  ей  буквы,  и  Лиза,  обладавшая завидной  и  даже  для  ребенка  памятью,  охотно  и  быстро  их  заучила  и  начала  читать  без  помощи  букварей  и  кубиков.

                Матери  она  ничего  не  говорила,  но  когда  однажды  мать  занемогла  и  не  поднялась  с  постели,  Лиза  сама  растопила  утром  плиту,  вскипятила  кофейник  и  напоила  ее,  а  потом  неожиданно предложила.

                –  Хочешь,  мама,  я  тебе  почитаю?

                Ничего  не  подозревавшая  мать  обрадовалась.  «Почитай,  Лизочка!»  

                Она  думала,  что  Лиза  будет  рассказывать  ей  какую-нибудь  детскую  сказку.

                Но  Лиза  отыскала  на  окне  трагедию  Озерова,  села  возле  кровати  и  довольно  бойко  начала  читать.

                                               Какое  сильно  дарованье

                                               Во  власти,  красота,  твоей.

                Мать  была  настолько  удивлена,  что  сразу  же  поднялась.

                –  Лизочка,  –  сказала  она  изумленно,  –  да  что  это  за  чудо?  Да  кто  же  тебя  грамоте  научил?

                –  А  я  сама  научилась,  –  скромно  ответила  Лиза,  опустив  небесно-голубые  глаза,  –  а  что  тут  особенного?  Очень  даже  все  просто!

                С  этого  дня  Лиза  уже  не  расставалась  с  книгами.  Она  читала  и  дома,  и  во  дворе,  и  под  тополем,  а  многие  страницы  стихов  и  прозы  выучила  незаметно  для  себя   наизусть.

                Обеспокоенная  неожиданными  успехами  Лизы,  мать  сходила  к  одному  из  друзей  покойного  мужа  –  старому  педагогу  Гроссгейнриху  и  рассказала  ему  о  Лизиных  успехах.

                Карл  Викторович  очень  заинтересовался  девочкой,  сразу  же  пришел,  познакомился.  Он был  небольшого  роста,  довольно  полный,  седой,  в  очках.  Для  первого  знакомства  он  принес  Лизе   крошечный  фунтик  с  конфетами  и  потрепанную  книгу  сказок  знаменитого  Гофмана.

                Лиза  прижала  книгу  обеими  руками  к  сердцу,  а  в рот  положила  конфетку  и  была  по-настоящему  счастлива.

                –  Вот  спасибо!  –  сказала  она,  немного  шепелявя,  потому  что  во  рту  болталась  конфетка,  –  теперь  мне  есть  что  почитать,  а  то  я  уже  все  папины  книги  перечитала.

                Гроссгейнрих  стал  ходить  к  Лизе  почти  каждый  день.  Этот   старый  профессор  сразу  определил  в  девочке  большие  задатки  и  очень  охотно  начал  с  ней  заниматься.  Он  приносил  ей  книги,  много  рассказывал,  объяснял,  задавал  уроки.  С  ним  вместе  Лиза  училась  писать,  рисовать,  петь, танцевать.  Наставник  решил,  что  учиться  Лизе  надо  всему,  но  постепенно, исподволь,  не  перегружая  детскую  память.  И  Лиза,  не знавшая  беззаботного  и  счастливого  детства,  не  привыкшая  к забавам  и  играм,  не  знавшая  сверстниц,  увлеклась  неодолимой  тягой  к  знаниям.  Она  все  легко  и  быстро  усваивала  и  очень  разумно  сама  чередовала  свои  занятия  –  пением,  гимнастикой,  танцами.

                Ей  все  нравилось,  все  было  по  душе,  все  было  интересно  и  ново.  она  подпала  под  непобедимую  власть  книги.  Гроссгейнрих  был  от  девочки  в  истинном  восторге.

            – У  вас  растет  гениальный  ребенок,  –  сказал  он  Лизиной  матери.

            –  Ну,  что  Вы,  профессор,  –  смутилась  обрадованная  женщина.

            –  Лиза  –  и  вдруг  гений!    Просто   она    довольно   способный   ребенок,  это   я  вижу.

                –  Нет,  нет  –  продолжал  уверять  ее  профессор,  –  я  вам  говорю,  что  этот  ребенок  совершенно  необыкновенный!  Вот  попомните  мое  слово,  она  ваше  скромное  имя  прославит!  Вы  потеряли  мужа  и  четырех  сыновей  на поле  брани,  но  никто   из  них  не  достиг,  хотя они  и  совершали  героические  поступки  и  подвиги,  такой  славы  и  подлинного  бессмертия, какое,  безусловно,  выпадет  на  долю  этой  девочки.

                А  Лиза  стояла перед  ними  маленькая,  худенькая,  с  прозрачным  личиком  и  прозрачными,  тоненькими,  как  спички,  руками  и  смотрела  на  своего  старого  учителя  с  обожанием  и  любовью. 

                                                      Глава  третья

                                               ЦАРСКАЯ  НАГРАДА

                Поздней осенью  1819  года  в  Петербург  приехал  старый  друг  Лизиного  отца  горный  инженер  и  литератор  Петр  Иванович  Медер.

                Он  получил  высокое  назначение  на  пост  директора  Горного  корпуса,  чем  был,  конечно,  очень  доволен.

                Разыскав  семью  покойного  друга,  Медер  ужаснулся  их  нищете  и  сразу  же  устроил  Лизину  мать  экономкой  к  священнику  горного  корпуса  Абрамову.

                Это  давало  ей  и  приют,  и  пищу  и  освобождало  от   платы  за  флигель  и  от  черной  работы.

                Наконец-то  она  вздохнула.

                А  Лизе  стало  совсем  хорошо.  она  ушла  из  сырых  казематных  стен  и  получила  неожиданную  возможность  ежедневно  общаться  с  двумя  сверстницами  –  дочерьми  Петра  Ивановича  Катей  и  Любой.  После  долгого  и  утомительного  одиночества  Лиза  просто  воскресла.

                Но  самым  ценным  для  нее  оказалось  то,  что  Медер,  занимаясь  со  своими  детьми,  стал  заниматься  и  с  нею.  Он  преподавал  девочкам  ботанику,  минералогию,  математику,  физику  и  попутно  так  же,  как  и  Гроссгейнрих,  занимался  с  ними  музыкой,  рисованием,  танцами.

                Лиза  отличалась  большими  успехами.  У  нее  блестящая  память,  хорошо  развитый  слух,  и  она  пела,  неплохо  играла  на  клавесинах,  постигнув  нотную  грамоту,  и  отлично  для своих  малых  лет  рисовала.

                А  Карл  Викторович  приходил  и  сюда  и  продолжал  заниматься  с  Лизой  иностранными  языками.

                К  двенадцати  годам  Лиза  изучила  их  много.  Она  безукоризненно  владела  немецким,  русским,  французским,  латинским,  древнегреческим,  церковно-славянским,  а  на  тринадцатом  году  изучила  еще  итальянский.  К  великой  радости  обоих  наставников,  Лиза  сочиняла  стихи.  Она  писала  их  на  всех  ведомых  ей  языках,  и  трудно  определить  –  на  каком  же  из  них  она  пишет  лучше?

                Маленькая  девочка,  познавшая  немало  несчастий  и  бед,  потерявшая  отца  и  четырех  братьев,  испытавшая  горечь  нищеты  и  полуголодного  существования,  все  детские  годы  прожившая  без  подруг  в  унылом  и  горьком  одиночестве,  неустанно  и  терпеливо  училась,  и только  в  этом  находила  душевный  покой  и  удовлетворение.  Давно  уже  спят  ее  новые  подруги  Люба  и  Катя,  погас  свет  и  в  кабинете  Петра  Ивановича,  спит  уже  и  уставшая  за  день  мать,  а  Лиза  сидит  за  своим  маленьким столиком  и  при  свете  керосиновой  лампы  пишет  и  пишет.

                Она  увлеклась  буйными  одами  Анакреона  и  постепенно  перевела  их  на  восемь  известных  ей  языков.  Эти  переводы  ее  захватили.  Сначала  она  перевела  оды  на  русский.  Потом  ее  заинтересовало  –  а  как  они  будут  звучать  по-немецки?  А  по-французски?  А  по-итальянски?  И  целые  вечера,  а  если  мать  не  проснется  и  не  доглядит,  то  и  полночи  она  отдавала  стихам.

                Круглым  детским  почерком  она  исписывала  тетрадные  листы,  задумчиво  грызла  перо,  морщила  лобик.  И  каждое  утро  мать  с  изумлением  обнаруживала  на  ее  столике  пачку  новых  листков  и  зачастую  не  могла  даже  их  прочитать,  потому  что  знала  сама     только  два  языка  –  немецкий  и  русский.

                Карл  Викторович,  внимательно  прочитавший  переводы  своей  ученицы,  посоветовал  каллиграфически  переписать  их  и  преподнести  императрице.  Он  хорошо  помнил,  что  император  в  свое  время  отказал  Лизиной  матери  в  пенсионе  за  воинские  заслуги  мужа,  но  полагал,  что  августейшая  супруга  царя  Елизавета  Алексеевна, как  женщина  и  тезка маленькой  поэтессы  не  может  не  оценить  столь  выдающегося,  поистине  беспримерного  для  маленькой  девочки  литературного  труда.

                На  предложение  Гроссгейнриха  Лиза  недоверчиво  хмыкнула,  но  оды  послушно  переписала,  и  они  были  незамедлительно  доставлены  во  дворец.

                Однажды  к  дому  Петра  Ивановича  подъехала  карета  с  золоченым  гербом.  Вылощенный  чиновник  спросил.  здесь  ли  проживает  писательница  Елизавета  Кульман?

                –  Это  я,  –  тоненько  промолвила  Лиза,  встретив  чиновника  в  ситцевом  платье  и  переднике.  она  мыла  посуду.  Чиновник  не  без  удивления,  но  все  же  почтительно  вручил  Лизе  солидных  размеров  футляр  и  откланялся.

                Лиза  позвала  мать,  бережно  поставила  неожиданный  подарок  на  стол  и  открыла  блестящие  застежки футляра.  На  серебристом  атласе  покоилось  драгоценное  ожерелье,  переливаясь  всеми  цветами  радуги.

                –  Какая прелесть!  -  восхищенно  сказала  Лиза,  –  но  что  я  с  ним  буду  делать?  К  моим  ситцевым  платьям  оно  никак  не  идет,  а  других  нарядов  у  меня  нет  и  едва  ли  будут.  А  продать  ожерелье  тоже  ведь  нельзя,  правда,  мама?

                –  Упаси  Бог,  –  испуганно  поддержала  ее  мать,  –  как  можно  продать  царский  подарок?  Что  ты?  Еще  узнают,  и  неприятностей  не  оберешься,  пусть  уж  лежит,  это  первая  твоя  награда,  и  не  какая-нибудь,  а  царская! 

                –  Вот-вот,  –  улыбнулась  Лиза,  –  мне  только  царских  наград  не  хватало!

                Императрица  Елизавета  Алексеевна  будто  услышала  этот  разговор,  а  может  быть,  вылощенный  посланец  ей  доложил  о  бедности  маленькой  поэтессы.  Как  бы  там  ни  было,  но  императрица  распорядилась  о  выдаче  Кульман  из  дворцовых  сумм  постоянного  пособия  в  размере  двухсот  рублей  ежегодно.

                Царица  могла  бы,  конечно,  расщедриться на  большую  сумму,  но  и  эта  подачка  показалась  Лизиной  матери  настоящим  богатством.

                                            Глава  четвертая  

                                      СЕВЕРНАЯ   КОРИННА

                Гроссгейнрих  имел  ученую  степень  доктора  прав,  преподавал  в  нескольких  учебных  заведениях  и  не  гнушался  частными  уроками.  Однако  же,  был  беден  и  еле-еле  сводил  концы  с  концами.  Соседи  называли  его  за  глаза  бедолагой.

                Он  часто  думал,  что  в  Германии  ему жилось  бы  вольготнее  и  лучше,  здесь  его  часто  посещала  ностальгия, сильно  обострявшаяся  от  горьких  неудач  и  от  обывательского  невежества.

                Он  был  прост,  наивен  и  добр,  и  все  же  уличные  мальчишки  частенько  дразнили  его,  крича  изподворотен.  «Немец-перец,  колбаса,  кислая  капуста».

                Карл  Викторович  пугливо  озирался,  поднимал  воротник  и  переходил  на  другую  сторону  улицы.

                Теперь  Лиза  приходила  к  нему.  Он  жил  высоко,  на  пятом  этаже,  в  полумансарде,  заваленной  от  пола  до  потолка  штабелями  запыленных  книг  и  папок  с  рукописями  и письмами.

                Прежде  всего  до  щепетильности  аккуратная  Лиза  становилась  на  стул  и  метелкой  из  перьев  смахивала  пыль  с  книжных  штабелей  и  убирала  письменный  стол  своего  наставника.  По  субботам  она  еще  мыла  пол.  Холостяцкое  хозяйство  ученого  мужа  было  изрядно  запущено.

                Когда  Лизе  нездоровилось,  она  писала  своему  бенефактору  трогательные  письма  на  итальянском  языке.  Эти  письма  Карл  Викторович  тщательно  собирал  и время  от  времени  переплетал  их  в  виде  старомодных  изящных  томиков.  Он  очень  любил  и  высоко  ценил свою  ученицу  и  берег  каждую  ее  строчку.

                Не  доверяя  себе,  и,  конечно,  тайно  от  Лизы,  он  переписывал  ее  стихи  и  посылал  их  в  Германию,  где  у  него  в  писательском  кругу  были  друзья.  И,  кажется,  больше,  чем  сама  Лиза,  он  радовался,  получая  от  многоопытных  старых  своих  друзей  всегда  очень  доброжелательные  эпистолы.

                В  древней  Греции  много  веков  назад  жила  прославленная   поэтесса  Коринна.  Она  сочиняла   замечательные  стихи  и  пять  раз  завоевывала  первенство  на  Олимпийских  состязаниях,  побеждая  даже  великого Пиндара.            

                Но  ни одной  ее  строки  для  потомства  не  сохранилось,  и  только  уже  в  наше  время  найдено  несколько  папирусных  фрагментов  Коринны. 

                Лиза,  плененная  трагическим  обликом  поэтессы,  попыталась  восстановить  тяжелую  утрату,  и  сама  сочинила  стихи  Коринны  на  древнегреческом. 

                Для  этого  ей  пришлось  тщательно  изучить  историю  и  географию  древней Греции  и  беотийское  наречие,  которым  в  совершенстве  владела  подлинная  Коринна.

                Эти  стихи  Гроссгейнрих  отнюдь  не  посчитал  литературной  мистификацией,  отлично  понимая,  что  Лиза  писала  их  с  возвышенной  целью,  стараясь  извлечь  из  прошлого  огонь,  а  не  пепел.

                Он  послал  необычный  стихотворный  цикл  писателю  Фоссу.  Фосс  ответил.  «Эти  стихотворения  можно  считать  мастерским  переводом    какого-нибудь  поэта  блистательных  времен  греческой  литературы,  о  котором  мы  до  сих  пор  не  знали,  до  такой  степени  молодая  писательница  сумела  вникнуть  в  свой  предмет!  Нет  слова,  которое  могло  бы  нас  разубедить,  что  мы  читаем  творения  древности.  Трудно  понять,  чтобы  столь  молодая  девушка  могла  бы  уже  приобрести  такие  глубокие  и  обширные  познания  в  искусстве  и  древности!..»

                А  знаменитый  Иоганн  Рихтер  охотно  соглашался   с  Гроссгейнрихом,  почитая  Лизу  гениальным  ребенком.  В  своих  письмах  он  называл  ее  «Северной  звездочкой».  Но  после  удивительного  опыта  юной  поэтессы  Гроссгейнрих  стал  называть  ее  Северной  Коринной,  и это прозвище  укрепилось  за  Лизой.  Впоследствии  это  имя  перешло  подруге  Пушкина  – княгине  Зинаиде  Волконской,  женщине  поразительной  красоты  и  обаяния  и  разносторонне  одаренной.  Первая  же  Северная  Коринна,  по  уцелевшему  описанию  профессора  русской  словесности  А.В. Никитенко,  выглядела  так.

                «Девица  Кульман  была  отличной  красоты.  Стройный,  довольно  высокий  рост,  возвышенное  чело,   длинные  каштановые  волосы,  алебастровая  белизна  лица,  оттеняемая  легким  румянцем,  и  совершенно  греческий  профиль.  Глаза  большие, яркого  лазурного  цвета,  все  это  еще  ничего  не  значило  в  сравнении  с  удивительной  выразительностью  ее  физиономии.  В  ней  было  что-то  необыкновенное,  поражавшее  всякого  при  первом  взгляде  на  нее,  что-то  не  от  здешнего  мира.  Какое-то  царственное  величие  дышало  в  чертах  лица  ее,  взор  ее  был  важен,  большей  частью  задумчив.  Но  улыбка  ее  была  исполнена  невыразимой  прелести …»

                Нельзя  не  вспомнить,  что,  по  словам  Павсания,  и  подлинная  Коринна  была  прекрасна.

                А  Лиза  была  скромна,  и  своей  внешности  не  придавала  никакого  значения.  Она  даже  не  смотрелась  в  зеркало  и  к  похвалам  была  равнодушна.

                Отзывы  о  ней  писателей  успокоили  Гроссгейнриха,  и  он  решил  осуществить  давнюю  свою  мечту  –  ознакомить  с  Лизиными  стихами  самого  Гете.

                –  Если  уж  он  одобрит,  –  размышлял  бенефактор,   –   тогда я могу умереть с сознанием выполненного долга. Лиза  будет  тогда  на  широкой  и  открытой  дороге .  она  и  сейчас  подлинный  поэт,  потому  что  умеет  предвидеть  будущее.  Недавно  она  сказала.

                                                Тогда  мои  потомки

                                                 всемощными  царями

                                                 бесстрашно  плавать  станут,

                                              в  странах  необозримых

                                                 покорного  эфира.

                Кто  же,  кроме  нее,  их  наших  поэтов  вздумал  бы  покорить  эфир  –  завоевать  космос!  Об  этом  не  мыслили  не  Державин,  ни  Гете.  А  эта  девочка  обладает  великим  даром  фантазии  и  видит  далекое  будущее!..

                                                       Глава  пятая

                                 ПАКЕТ  ИЗ  ВАРВАРСКОЙ  РОССИИ

                                                                              «… И  не  догнать  тебе  –  меня!»

                                                                                                                   Елиз. Кульман

                Рано  утром  в  квартире  тайного  советника  Гете  раздался  резкий  звонок. Лакей, облаченный  в  голубую  ливрею,  осторожно  приоткрыл  тяжелую  дубовую  дверь.

–         Почта  его  превосходительству.

Лакей  аккуратными  стопками  разложил  на  серебряном  подносе    письма,  журналы  и  газеты  и  с  низким  поклоном  поставил  поднос  перед  сановником.

Сановник  завтракал.  Он  сидел  в  кресле  с  очень  высокой  спинкой,  чисто  выбритый,  в  сюртуке  со  звездой  и  прихлебывал  крепкий  чай, несколько  раздраженно  звякая  ложечкой.  Увидев  почту,  он  отставил  стакан,  надел  очки  и  быстро  перелистал  письма.  Внимание  его  привлек  толстый  пакет  со  множеством  проштемпелеванных  марок.

–         Из  России,  –  недоуменно  произнес  он  и  вскрыл  пакет.

А  в нем  оказались  стихи, написанные  крупным  детским  почерком.  Любопытно!

Гете  поднялся,  глубокими  глотками,  стоя,  допил  чай,  сгреб  все  письма  и  газеты  и,  захватив  их,  величаво  прошествовал  в  свой  кабинет.

                Гете  рассеянно  просмотрел  стихи.  Девочка,  кажется,  и  впрямь  даровита.  Кто-то  же  мне  о  ней  говорил?  Кажется,  Рихтер.  Ей  ведь  всего  лишь  тринадцать  лет!  А  она –   пишет.

                                               Я  слышу  хохот  твой  обидный,

                                               Но,  звуки  струн  моих  браня,

                                               Знай,  я  избрала  путь  завидный,

                                               И  не  догнать  тебе  –  меня!..

                –  Что  ж,  под  такими  стихами  и  взрослому  не  грех  подписаться!  Но  что  это за  намек.  «И  не  догнать  тебе  –  меня?!»  Кому  не  догнать?

                Стихотворение  Кульман  «Молния»  поразила  короля  поэтов.  Он  прочитал  их дважды.

                                               Нет,  мне  никто  не  равен, –

                                               Сказала  и  стрелой

                                               Нырнула  в  волны  моря,

                                               Где  только  что  спесиво

                                               Корабль  военный  несся.

                                               Пожар!  В  минуту,  с  треском

                                               Горящие  остатки

                                               На  воздух  разметало.

                                               Потом  опять  все  в  море

                                               Упало,  потонуло.

                                               И  дивного  строенья

                                               Как  будто   не  бывало.

                –  Это  превосходно!  –  заметил  вслух  Гете,  хрустнув  манжетами,  –  среди  серых,  обыденных  стихов  стихи  эти  сами  подобны  молнии.

                Он  тут  же  скупым  старческим  почерком  написал  Карлу  Владимировичу.  «Объявите  молодой  писательнице  из  России  от  моего  имени,  от  имени  Гете,  что  я  пророчу  ей  со  временем  почетное  место  в  литературе,  на  каком  бы  из  известных  ей  языков  она  ни  вздумала  писать».

                Гете  подписал  письмо. Рука  стала  быстро  уставать.  Он откинулся  на мягкую  спинку  кресла  и  закрыл  глаза.  Ему  представилась  занесенная  снегом  Россия …

                Отзыв  Гете  Карл  Владимирович  торжественно  объявил  Лизе  в день  ее  именин.

                Лиза  была  растрогана  до  слез.

                Позже,  вспоминая  об  этом  дне,  она  призналась.  «При  суждении  Гете  обо  мне,  я  плакала  от  страха,  что  моя  бедность  не  позволит  сбыться  его  предсказаниям…»  Лизин  страх  не  был  беспочвенным.  Конечно,  бедность  притесняла  и  угнетала  ее.  На  неравную  борьбу  с ней  уходило  слишком  много  и  времени,  и  сил,  и  здоровья.  А  всего  этого  Лизе  и  так  не  хватало.  Здоровьем  похвастаться она  не  могла,  сил  у  нее  не  было,  а  драгоценное  время  так  жаль  было  тратить  на  всякую  беготню  по  ларькам  и  рынкам,  на  приготовление  обеда,  уборку  комнат  и  стирку!

                На  ее  слабых  плечах  лежали  заботы  и  о  матери,  и  о  старом  наставнике,  и  о  себе,  и  ей  было  трудно.

                Мог  ли  представить  себе  король  поэтов  Гете,  восхитившийся  ее  стихами,  что  живет  она  неизмеримо  хуже,  чем,  скажем,  его  лакей  в  голубой  ливрее?

                                                       Глава  шестая

                                        ПОД  СЕНЬЮ  ПУШКИНА

                Мать  сильно  состарилась,  ссутулилась,  сгорбилась. Лицо  заволокло  паутинкой  морщин.  Весь  день  она  занимается  чужим  хозяйством.  убирает  комнаты,  готовит  обед  священнику  и  все  делает  аккуратно,  чисто  и  вовремя.  Тихая,  в  белом  чепчике  и  в  очках.  А  Лиза  ведет  домашнее  хозяйство.  Тоже  убирает  свою  комнату  и  тоже  готовит  неприхотливые  обеды  и  завтраки.

                –  Знаете,  –  рассказывает  она  Гросснейнриху,  –  как  я  пишу?  В  одной  руке  у меня  перо,  а  в  другой  –  ложка.  Перо  –  это  символ  моей  верховной  власти  над  царством  мечты,  а  ложка  –  над  домашним  хозяйством.  Две  строки  запишу  –  и  к  плите.  то  надо  попробовать  суп,  то  отодвинуть  кастрюлю,  чтоб  из  нее  не  выкипело.  А  как  увлечешься,  глядишь  –  плита  шипит,  в  комнате  пар  и  чад,  и  половина  супа  исчезла.  Мама  приходит  и  спрашивает.  у  нас  сегодня  обед  или  стихи?

                Гроссгейнрих  смеется.  Он  по-прежнему  занимается  с  Лизой  и  неизменно  радуется  ее  успехам.  В  этом  году  Лиза  изучила  новые  языки.  испанский,  португальский  и  новогреческий.

                На  каждый  язык  она  обычно  тратила  два-три  месяца.  День  ее  был  загружен  до  отказа.  Спала  она  не  более  семи  часов,  остальные  семнадцать  были  отведены  для  работы  и  строго  распределялись.  С  удивительной  для  шестнадцатилетней  девушки  пунктуальностью  Лиза  установила  для  себя  суровый  режим  и  все  успевала.  гимнастика,  пение,  танцы,  уроки,  иностранные  языки,  домашнее  хозяйство  (теперь  она  стирала),  прогулка,  чтение,  стихи.

                С  Катей  и  Любой  почти  не  виделась  –  некогда,  встречалась  с  ними  только  на  занятиях.  Чтение  тоже  совмещала.  вечерами  читала  вслух  матери.  Чаще  всего  она  читала.  по-немецки  –  Гете,  по-русски  –  Пушкина.  Уже   вышли  в  свет  две  главы  нового  романа  «Евгений  Онегин»,  и  Лиза  глотала  эти главы,  захлебываясь  от  восторга.

                –  Ах,  мама,  –  говорила  она,  –  как  он  пишет!  Лучше  Пушкина  во  всем  мире  никого  нет!

                В  книжной  лавке  Смирдина  приказчики  знали  Лизу.  Ее  ежедневные  прогулки  состояли  из  визитов  к  Гроссгейнриху,  а  по  пути  она  неизменно  забегала  в  книжную  лавку.  Сначала  она  сияющими  глазами  озирала  бесконечные  ряды  книг,  сразу  же  замечала  новинки  и  робко  начинала  листать  их  тоненькими  своими,  прозрачными  пальцами.

                Однажды  ей  повезло.  У  прилавка  стояла  грузная,  неправдоподобно  массивная  фигура  старого  баснописца  Крылова, а  ему  что-то  живо  и  весело  рассказывал  небольшого  роста  юркий  и  подвижный    человек  с  рыжеватыми  бакенбардами.  Синие  глаза  его  светились  праздничным,  солнечным  морем.

                –  Боже  мой,  –  прошептала  Лиза,  –  это  ведь  Пушкин!

                Дома  Лиза  работала  неустанно.  Огромную поэму  «Вечер»  в  четыреста  строк  она  написала  в  один  день!  Теперь  она  переводила  трагедии  В.А. Озерова  на  немецкий  и  итальянский,  переводила  оды  Ломоносова  и  Державина   и  отдельные  стихотворения  Дмитриева,  Карамзина,  Батюшкова.

                За  Пушкина  она  приниматься  не  решалась.  Его  стихи  казались  ей  просто  открытием,  потому  что  воспитывалась  она  на  традициях  ложного  классицизма,  на  сочинениях  Шишкова,  Шаховского,  Сумарокова,  Богдановича,  и  новый  пушкинский  язык  ей  надо  было  еще  самой  изучить  и  освоить.  Она  тянулась  к поэту  со  всей страстью  молодости  и  чистоты  и  понимала  его  превосходство  над  всеми,  но  Медер  и  Гроссгейнрих  говорили  о  Пушкине  почему-то  с  усмешкой,  поджимая  губы.

                –  Ты,  Лиза,  учись  у  старых  писателей,  они  прожили  жизнь,  накопили  и  опыт,  и  знания,  а  Пушкин  –  что?  Мальчишка,  молокосос,  выскочка.  Его,  увидишь,  очень  скоро  забудут!

                –  Неправда,  –  спорила  Лиза,  –  Пушкина  не  забудут.  Молодость  –  это  вовсе  не  недостаток.  Его  и  Державин  любил,  и,  вообще,  он  лучше  пишет,  чем  все  ваши  Сумароковы  и  Клопштоки.

–         Ты  становишься  дерзкой,  Лиза,  –  останавливал  ее  Медер.

–        Раз  тебе  говорит  Карл  Викторович,  ты  должна  слушать  и  не  вступать  в  споры  и  пререкания.  Или  ты  полагаешь,  что  ты  больше  знаешь,  чем  он?

–   Я  учусь  у  Карла  Викторовича  с  детства,  –  ответила  Лиза,  опустив  глаза,  –  он  заменил  мне  отца,  и  я  во  всем  и  всегда  слушаюсь  его  беспрекословно.  Но  разве  я  не  могу  иметь  своего  вкуса,  собственных  мыслей?  Мне  Карамзин  и  Пушкин  понятнее  и  ближе,  почему  я  должна  от  них  отказаться?

Наставники  только  разводили  в  недоумении  руками  и  укоризненно,  с  оттенком  искренней  скорби,  покачивали  головами,  совсем  седыми,  отливающими  чистым  серебром.  Вздетые  на  их  мудрые  лбы  очки  в  серебряной  оправе  и  белоснежно высокие  воротнички  придавали  какой-то  торжественный  облик  их  несколько  юмористическим  фигурам,  и  Лиза в такие минуты думала о них с  любовью и жалостью. серебряные старички  мои,  вы  все  же  не  правы …

Незадолго  до  петербургского  наводнения  Лизина  мать  неожиданно  умерла. Это  горе  сломило  бедную  Лизу,  и  она  сама  заболела.

На  только  что  полученные  из  дворца  деньги  наставники  скромно  похоронили  старушку  на  том  же  Смоленском  кладбище,  где  был  погребен  ее  муж.  Потом  они  долго  спорили  о  судьбе  Лизы.  каждый  хотел  взять  ее  к  себе.  Но  после  долгих  споров  и  разногласий  Карл  Викторович  уступил.

–  Пожалуй,  –  сказал  он  Медеру,  –  ей  будет  все-таки  лучше  остаться  у  вас.  я  один,  а  тут,  как-никак,  семья  и  с  нею  рядом  будут  подруги.

И  Лиза  перебралась  от  священника  к  Медеру.

                                   Глава  седьмая

               ПЕТЕРБУРГСКОЕ  НАВОДНЕНИЕ

                                                              И  всплыл  Петрополь,  как  тритон

                                                              По  пояс  в  воду  погружен.

                                                                                                    А.С. Пушкин

Это  был  страшный,  отвратительный  день

С  утра  в  Петербургской  крепости  раздавалась  пушечная  стрельба. Она  служила  сигналом  жителям  Невской  столицы  о  том,  что  вода  прибывает.

Неистовый  ветер     шатал  деревья,  срывая  с  нихх жалкие  остатки  порыжевшей,  мокрой  листвы  и  ломал  ветки.  Гавань  и  Васильевский  остров  были  уже  затоплены.

–   Сегодня  ты  уже  никуда  не  пойдешь,  –  сказал  Медер,  –   ты  и  так  уже  простудилась.  Посиди  дома.

–   Как  это  я  не  пойду?  –  удивилась  Лиза, –   меня  ждет  Карл  Викторович,  и  я  отнюдь  не  намерена  из-за  какого-то  ветра  пропускать  занятия.

–   Да  разве  в  ветре  дело?  –  не  унимался  Петр  Иванович. –   Ты  же  слышишь  выстрелы?!  В  городе  наводнение.

Лиза  подошла  к  окну.

–   Ну,  у  нас  воды  еще  нет.  А  вот  флигель  наш  на  Васильевском,  наверное,  совсем  затопило!  А  тут  еще,  когда  вода  проберется…  Я,  Петр  Иванович,  от нее  убегу,  вы  не  бойтесь,  я  ведь  быстро  бегаю.

Воды  во  дворе  и  правда  не  было,  и  Петр  Иванович,  повидавший  на  своем  веку  немало  угроз  от  наводнения,  решил,  что  и  на  этот  раз,  может  быть,  все  обойдется.

Он  сам  застегнул  на  Лизе  ветхое  драповое  пальтишко  и  заправил  вовнутрь  концы  шерстяного  платка. 

–  В  случае  чего,  –  посоветовал  он,  –  останься  у  Карла  Викторовича,  переночуй,  а  то,  не  дай  Бог,  промочишь  ноги,  а  ты  и  так  кашляешь.

Месяц  назад  брат  Лизы  женился,  и,  гуляя  на  его  свадьбе,  Лиза  сильно  простыла.  У  нее  и  без  того  слабая  грудь,  а  тут  привязался  кашель.  В  этом  климате  так  надо  беречься!

Лиза  поцеловала  руку  Петра  Ивановича и,  взяв  тетради  и  книги,  побежала  к  Гроссгейнриху.на  этот  раз  она  торопилась  и  не  заглянула  в  книжную  лавку.  Выстрелы  время  от  времени  грохотали,  на  улицах  было  безлюдно  и  тревожно.  Ветер  прямо  сшибал  девочку  с  ног.  Карл  Викторович,  открывая дверь  Лизе,  рассердился.

–         Зачем  ты  пришла?

–         Заниматься.

             – Заниматься!  –  передразнил  ее  учитель,  –  хорошенькое  дело! 

В  городе  беда,  катастрофа,  вода  вышла  из  берегов,  а  она  идет  заниматься!  Есть  ли  у  тебя  ум?

                –  А  как  же,  –  весело  ответила  Лиза,  снимая  пальто,  –  есть!  Если  бы  его  не  было,  я  сидела  бы  дома.  А  ум  требует  пищи!

                –  Я  вот  напишу  о  твоем  уме  и  о  твоем  поведении  Фоссу,  посмотрю,  что  он  скажет.

                –  Вы  еще  Гете  напишите,  пожалуйтесь.  А  я  их  ни  капельки    не  боюсь!  Вот  я  сейчас  вытру  у  вас  пыль,  а  потом  покажу  вам,  что  я  написала  по-португальски.

                Вечером  Лиза,  как  ни  упрашивал  ее  Гроссгейнрих  остаться,  ушла  домой.  Ветер  по-прежнему  дул  с  остервенением,  грохоча  железными  листами  крыш.  В  городе  было  совсем  темно.  Хлестал  жесткий  дождь. По  улицам  густо,  напролом,  шла  вода,  плыли  дрова  и  бревна.

                Лиза  бежала,  по-детски  разбрызгивая  воду,  и  не  испытывала  никакого  страха.  Но  промочила  ноги  она  основательно.  Дома  ей  еще  раз  попало.

                –  Да   что  это  за  жизнь,  –  возмутилась  Лиза,  поспешно  раздеваясь,  –  с  утра  мне  от  всех  сегодня  влетает!

                Жена  Медера  напоила  Лизу  горячим  чаем,  уложила  ее  в  постель  и  крепко  растерла  ей  ноги  спиртом.

                Но  спирт  уже  не  помог.  Ночью  она  с  мужем  подошла  к  Лизиной  кровати,  зажгла  свечу.  В  неверном  колеблющемся  свете  отразилось  прекрасное  лицо  Лизы.  Она  спала,  но  дышала  тяжело,  с  хрипом.

                Медер  осторожно  прикоснулся  ладонью  к  ее  лбу,  он  был  сух  и  горяч.

                –  Простудилась,  –  сокрушенно  подумал  он,  –  вот  неслух,  прости  меня  Господи!   Ну,  что  я  теперь  буду  с  ней  делать?  Как  ведь  просил  ее не  ходить,  у  Карла  Викторовича  просил  остаться,  так  нет  –  явилась  домой,  хоть  по  колено  в  воде!  А  теперь  вода  и  у  нее  во  дворе.  Что-то  будет?!

                Утром  Лиза  не  поднялась.  Лежала  в  сильном  жару,  металась.  На  дворе  ветер  утих,  но  всюду  еще  стояла  черная,  стылая  вода.  Разыскать  доктора  было  немыслимо.  Они  все  оказывали  помощь  пострадавшим  от  наводнения.  И  Медеры  не  знали,  чем  ей  помочь.

                Весь  день  они  ухаживали  за  больной,  давали  ей  горячий  чай  с  малиной  и  спину  мазали  гусиным  салом,  а  ноги  растирали  спиртом.  Закутанная  до  самой  головы,  Лиза  притихла,  лежала  молча,  часто  ненадолго  засыпая.

                И  только  один  раз  задумчиво  и  восхищенно  произнесла.

–         Какие  стихи  сочинит  Пушкин  про  наводнение!..

  Глава  восьмая

                                   В  ЧАХОТОЧНОМ  БРЕДУ

                                                    (потеряна)      

                                                 Глава  девятая

                                     ДЕСЯТЬ  ЛЕТ  СПУСТЯ

                                                                                              Ах,  тебе  ли,  горной  розе,

                                                                                  Было  цвесть  в  тяжелой  мгле?

                                                                                                 В. Кюхельбекер

                Пушкин  в  развевающейся  на  ветру  крылатке  перешел  Николаевский  мост,  и  тут  его  нагнала  пролетка.  Давний  лицейский  друг  Костя  Данзас  приветственно  поднял  руку.

–         Садись,  Саша,  поедем!

  – Куда?  –  быстро  спросил  Пушкин,  крепко  пожимая  руку  приятеля.

  – На  поклон,  –  тихо  ответил  Данзас,  –  на  поклон  к  декабристам.

Пушкин  стремительно  вскочил  в  пролетку.  Они  объехали  весь  Васильевский  остров  и  на  пустынном  острове  Голодай  отпустили  возницу.  Молча  дошли  до  большого  серого  камня.  Здесь  были  зарыты   казненные  декабристы.   Рылеев,  Бестужев, Пестель …  Обнажив  головы,  друзья  долго  молча  стояли  у  замшелого  камня.  Вокруг  –  ни  души,  пустота,  поблекшая,  жухлая  трава,  да  в  небе  стаи  крикливых  ворон.

–  Грустно,  –  сказал  Пушкин,  –  там  каторжные  норы,  здесь  заглохший  пустырь,  ужели  это  удел  бессмертия?

Данзас  усмехнулся  и  ничего  не  ответил.  Крепким  воинским  шагом  он  обошел  камень  со  всех  сторон  и  властно  взял  Пушкина  за  руку.

–  Тут  рядом  Смоленское  кладбище.  Зайдем,  Саша,  я  покажу  тебе  еще  одну  памятную  могилу.

Ветер  дул  с   моря.  Шел  конец  августа  1835  года …

Друзья  вошли  в  широкие  каменные  ворота  кладбища.  Здесь,  среди  надгробий  и  склепов,  было  теплее  и  тише.  Узенькая  дорожка  привела  их  к  высокому  памятнику,  водруженному  на  пьедестал,  весь  испещренный  иноязычными  надписями.  Памятник  изображал  девушку  пленительной  красоты.

–         Кто  это?  –  спросил  Пушкин.

–         Кульман.

  – Лиза  Кульман?  –  живо   переспросил   Пушкин  и  подошел  поближе, –   я   ее 

помню.   Очень  жалею,  что  не  довелось  познакомиться  с  нею.  Любопытный  ребенок.  Она ведь  написала  раньше  меня  о  рыбаке  и  рыбке.  Мне  приносили  ее  сказки.  Я  нахожу  в  них  только  один  недостаток.  они  написаны  без  рифм.  А  мы  живем  в  такое  время,  когда  рифма  кажется  мне  совершенно  необходимой,  особенно  в  повествовательном  жанре.

                   –  Но  ведь  и  ты,  –  резонно  возразил  Данзас,  –  писал  сказки  белым  стихом,  ну,  например,  ту  же  самую  золотую  рыбку.

                   –  То  я,  –  весело  рассмеялся  Пушкин,  –  я  же  и  себя  не  хвалю,  а  то  Кульман!

–         А  чья  работа?  –  поинтересовался  он,  любуясь  отлично  изваянной  розой.

Итальянца  Трискорни.  Каррарский  мрамор …  Вот  ей,  видишь,  воздвигли   монумент, 

А  декабристы  лежат  под  камнем.  Впрочем,  она,  вероятно,  достойна  почестей.  Ты  знаешь,  что  о  ней   написал  Кюхельбекер?

–         Кюхля?  Нет,  не  знаю,  а  что?

–         А  вот  послушай.

Сын,  ты  прав!  Земная  риза

Облачила  идеал,

И  родилася  Элиза.

Я  прекрасною  горжусь.

Колыбелью  ей  служила

Не  далекое  светило,

Ты,  моя  родная  Русь!

Дальше  он  говорит,  что  великий  Тасс  и  Шиллер  не  отказались  бы  удочерить  эту  девочку.  Более того,

                                     …  Сам  Гомер,  наш  вождь  державный,

                                               Вскрикнул.  сомны  горных  сил,

                                               Я  ей  предок  и  недавний!

Как  тебе  нравится?

–  Читай,  читай,  молодец  Кюхля!  Он  верно  говорит.  претендентов  на  Кульман  много,  она  ведь  на  нескольких  языках  писала,  и  каждой  стране  было  лестно  считать  ее  своим  поэтом.  Читай  дальше!

–  Да  я  ведь  всего  не  помню.  Ты  же  знаешь  нашего  Кюхлю,  он  сжато  писать  не  умеет,  и  стихи  его  о  Кульман  –  целая  поэма,  страниц  пять-шесть…  Он  почитал  ее  необыкновенным,  восхитительным  существом!  Вот  конец.

                                               Ах,  тебе  ли,  горной  розе,

                                               Было  цвесть  в  тяжелой  мгле,

                                               В  душегубящем  морозе?             

                                               Часто  мыслю.  что  для  ней

                                               Наш  Коцит  и  наша  Лета?

                                               На  мгновенье  дева  света

                                               К  нам  спорхнула  в Элизей.

                                               Вдруг  в  отечество  святое

                                               В  небо  улетит  родное,

                                               В  царство  духа  и  лучей!..

–  Хорошо,  –  искренне  одобрил  Пушкин,  –  несколько,  правда,  тяжеловато  и  высокопарно,  но  таков  Кюхля!  И  потом,  где  он  сочинил  эти  строки?  Вероятно,  еще  в  Свеаборгской  крепости,  за  решеткой.  А  это  ведь  само  по  себе  трогательно.  сидеть  в  тюрьме  и  писать  нежные  стихи  о  давно  умершей,  незнакомой  девочке!  Он  все-таки  настоящий   поэт  –  наш  Кюхля!  Как  он  удачно  окрестил  ее  Горной  розой!

Пушкин  восхищенно  покачал  курчавой  головой.

–  Спасибо,  Кюхля,  что  показал  мне  эту  могилу!  И  за  стихи  –  спасибо.  Сегодня  мы  навестили  и  вспомнили  истинных наших  друзей …  Как  подумаю,  что  уже  десять  лет  прошло  со  времени  этого  несчастного  возмущения,  мне  кажется,  что  все5  я  видел  во  сне ...  Сколько  событий,  сколько  перемен  во  всем.

У  ворот  кладбища  их  ожидала  пролетка.  Возница  на  облучке  дремал.  Друзья  уселись.  Данзас  разбудил  возницу.

–         К  Вяземскому,  – сказал  ему  Пушкин.

     Глава  десятая

                      ДВАДЦАТЬ  ЛЕТ  СПУСТЯ

Белинский  обеими  руками  пригладил  жидкие  волосы  и  улыбнулся.

–  Вот,  Николай  Алексеевич,  –  сказал  он  Некрасову.  –  Вы  – поэт  и  лучше  меня,  конечно,  понимаете  стихи.  Помните,  я  дал  вам  на  днях  сочинения  девочки  –  Лизы  Кульман?  Так  вот  –  основное,  что  я  написал  о  ней.  «Елизавета  Кульман,  без  всякого  сомнения,  была  явлением  необыкновенным.  Не  как  поэт,  не  как  художник,  а  просто  как  какое-то  чудо  природы,  какое-то  странное  и  прекрасное    отступление  ее  от  своих  обычных  законов».  Согласны  с  моим  заключением?

–  Не  совсем,  –  задумчиво  и  не  сразу  ответил  Некрасов.  Ему  нездоровилось.  Он  сидел  в  мягком  кресле,  закутанный  клетчатым  пледом,  как  нахохлившаяся  птица,  и  курил,  меланхолически  стряхивая  пепел  отроотточенным  ногтем.

–  Мне  кажется,  –  продолжал  он,  глухо  покашливая,  –  что  Кульман  откровенно  талантлива.  Другое  дело,  что  стихи  ее  устарели.  Причем  устарели  не  по  мысли,  не  по  содержанию  подчас,  как  ни  странно,  философическому,  а  не  только  по  языку  и  стилю  –  следует  ли  упрекать  ее  за  это?  Ведь  если  внимательно  приглядеться  к  ее  творчеству,  то  в  нем  можно  без  особого  труда  отыскать  множество  смелых  мыслей,  фантазий,  предчувствий.  Вы  сами  же  называете  ее  чудом  природы,  но  как  бы  отрицаете  ее  талант.

–         Нисколько,  –  живо  возразил  Белинский,  –  я  говорю …

  – Я  слышал,  что  вы  говорите,  –  перебил  его  Некрасов,  –    вы   говорите,  что  

Она  явление  необыкновенное,   но   не  как   поэт.  А  я  этим  я  не  согласен.    Она   поэт

для  своего  времени.  И  не  ее     вина,  повторяю,  что  время  это  длилось  очень  недолго.  Сейчас  ее  стихи  воспринимаются  как  анахронизм,  это  верно,  но  ведь  это  относится  и  к  Кантемиру,  и  к  Ломоносову.  И  однако  же,  мы  продолжаем  считать  их поэтами  и  отдавать  им  должное.

–         Николай  Алексеевич …

  – Нет,   подождите,   Виссарион   Григорьевич,   дайте   мне   досказать.   Мы    не  знаем,  что  сейчас  писала  бы  Кульман,  если  бы  она  жила.  Ведь  ей  не  было  бы  и  сорока  лет.  Сейчас  она  была  бы  в  возрасте  Пушкина,  которого,  кстати  сказать,  она  очень  любила.  Как  бы  она  писала,  мы  повторяю,  не  знаем,  и  потому  у  нас  нет  никаких  прав  отвергать  ее  поэтические  достоинства.  Лично  я  написал  бы  о  ней  иначе.  Я  повторил  бы  ваши  слова  о  том,  что  Кульман,  действительно,  чудо  природы,  но  к  этому  я  бы  добавил,  что  она  была  не  великим  (в  этом  вы  правы!),  но  гениальным  поэтом.  Ведь  после  отзыва  о  ней  Гете  это  не  такое  уж  смелое  утверждение,   как  может  сначала  показаться.  Надо  считаться  с  возрастом.  Для  нас  ее  стихи  могут  звучать  и  как  обычные,  и  даже  как  устаревшие,  но  для  нее  –  для  девочки  тринадцати-шестнадцати  лет  –  они  безусловно  гениальны.  Да  она  и  была  гениальна.  Помилуйте,  знать  одиннадцать  языков!  Говорить  на  восьми!

– Я  отдаю,  Николай  Алексеевич,  должное  ее  необычайным  способностям.

Белинский  поднялся  и  несколько  раз  прошелся  по  кабинету  из  угла  в  угол.

–  Она  чудо.  Но  стихи,  которые  я  как  пример,  как  образец,  не  могу    процитировать,  я  не  имею  расценивать  не  только  как  гениальные,  но  даже  и  как  хорошие.  И  тут  вы  меня  с  моей  позиции  не  собьете!..

–  Это  я  знаю,  –  уже  несколько  раздраженно  произнес  Некрасов,  –  с  позиции  вас  не  собьешь, да  я  и  не  собираюсь  сбивать.  Вы  спрашивали  мое  мнение  о  Кульман,  вот  я  вам  его  и  высказал.  А  там  –  как  хотите.  По-моему,  Кульман  была  не  только  чудом  природы,  но  и  превосходным  поэтом.  Вот  так! И  давайте  –  прекратим  спор!

Некрасов  опять  закурил,  сломав  несколько  спичек,   и  долго,  хрипло,  с  надрывом  кашлял  в  облаках  табачного  дыма.

Белинский,  вернувшись  домой,  написал  так.

«Спешим  снова  обратить  внимание  читателей  на  это  необыкновенное  явление  в  нашей  литературе  и  в  нашей  жизни.  Елизавета  Кульман  умерла  семнадцать  лет,  и  уже  успела  написать  три  тома  стихотворений,  в  которых,  как  в  зеркале,  отразилась  прекрасная душа  ее,  все  горячее  ее  сердце,  рожденное  не  для  сует  жизни,  но  бившееся  для  одного  великого,  изящного.  Вся  кратковременная  жизнь  ее  –  была  посвящена  служению  музам».

   «Теперь-то  уж,  –  подумал  он,  улыбаясь,  –  Некрасов  будет  доволен…»                                                               

                                                                               апрель –  июнь  1964г.

добавить комментарий | комментарии (1)