|
Эмиль Сокольский
Паром. Рассказ
ПАРОМ
Рассказ
Дорога эта за пятнадцать без малого лет Юхану Антоновичу нисколько не надоела, хоть и была известна в мельчайших подробностях. Он знал на ней каждый бугорок, каждую ямку, и потому словно бы удивлялся автобусу, который, как с непривычки, то вздрагивал на кочке, то покорно впадал в напряжённую мелкую тряску, то, взяв короткий подъём, приостанавливался оторопело, чтобы, тут же перейдя на глубокий бас, зафырчать с натужным, тупым упрямством. Юхана Антоновича не тяготила повседневность, не обрекала на скуку почти полная предсказуемость каждого дня, потому в рейс он всякий раз отправлялся охотно. Возможно, причины крылись в его характере, нераздражительном, добродушном и не склонном к переменам, о чём начальство, похоже, догадывалось, и как бы сам собой навсегда закрепился за ним далеко не идеальный для других водителей маршрут. Полдороги ещё ничего: скучные низкорослые окраины Котласа, берёзово-осиновые чащи, мост через полноводную Лименду, сосняки на песках, – это всё по асфальту, а после поворот на грунтовку, и там-то гудение машины становится сердито-настороженным, вздрагивания её корпуса тяжеловесными, неуклюжими, колёса, словно жёрнов, с ломким хрустом давят, растирают мелкие каменья; за вечно безлюдной, но ещё живой деревенькой они с мягким шипением пересекают мелкий ручей и уже плавно, без тряски, бегут по сосновому лесу. Далее круглая площадка, разворот, и впереди – песчаный овражек, широкая река. Унылая, ровная, пустая противоположная сторона, и даже старинный собор, что высится на самом берегу, не смягчает сиротства и бесприютности картины.
Мотор глохнет, и тишина каждый раз кажется внезапной, пустой, окончательной. Будто застигнутые ею врасплох, пассажиры не сразу встают, послушно продвигаются к дверям; выходит и Юхан Антонович. До прибытия парома, который привезёт «обратных» пассажиров, можно размяться, вдохнуть влажной пахучей прохлады, переброситься с кем-нибудь парой слов; непременно кто-то посетует, что вот, до сих пор не построят мост, снова по весне зальёт Вычегда берега и придётся парому ползти до самой Коряжмы, где высокая дамба, ни много ни мало двенадцать километров. «Двадцать первый век, да! – укоризненно покачает головой Юхан Антонович. – И ни моста, ни дороги». На самом деле не хотел он ни моста, ни нормальной дороги: любой новострой нарушил бы просёлочную романтику, уничтожил едва ли не сокровенную прелесть давно уже родного рейса.
Жизнь тех пассажиров, которых Юхан Антонович видел много лет и даже называл по имени (а те его, с лёгкой руки пожилого седоусого паромщика Фёдора, Антонычем), так и оставалась для него тайной. Зачем они едут в Сольвычегодск, зачем возвращаются в Котлас? Те же, возможно, молча удивлялись странному имени водителя, когда встречали глазами табличку над лобовым окном: «Юхан Антонович Киик». «Конечно, знают, что я эстонец, – думал Юхан Антонович, – потому и ближе знакомиться не хотят: чужой!»
Он, может, и не любил бы разговаривать на личные темы, да только никто их не затрагивал; и потому, как знать, вдруг да и выложил бы любопытному свою нескладную историю. Случилось же вот что.
Приехал в командировку на неделю, а вышло – стал Котлас второй родиной. В первый же день приглянулась ему мастер производственного участка, весёлая, бойкая, острая на язык, светловолосая девушка лет двадцать пяти, и если в первый вечер он о ней и не вспомнил, то на второй ощутил какую-то томящую тесноту в груди, какую-то неведомую в себе доселе одинокость, замедленность в движениях и безмыслие. Словно хотелось отвлечься от дел, присесть, обдумать нечто неясное и уложить в голове. Но ничего не обдумывалось и не укладывалось, в сознание воровато проникали круглое личико со смеющимися серыми глазами, девчоночья короткая чёлка и голубая косынка. Озадаченный Юхан Антонович сходил за «маленькой», за полчаса осушил её в своём тесном гостиничном номере, но не стряхнул наваждения, а, напротив, ещё больше в него погрузился. Глаза, чёлка, косынка осмелели, приблизились вплотную и уже не отступали, заняв уютно-выжидательную позицию. Юхан Антонович лёг поперёк дивана, по-барски раскинул руки, и обнаружил, что готов посмотреть правде в глаза.
– Да-а... – с расслабленным благодушием продохнул он по-русски (словно эстонский мог принизить образ милой девушки, невольно выразить к ней, не знающей чужого языка, неуважение). – Да-а... – И внезапно осмелел: – А если это моё? И нельзя упускать? Уеду – упущу... А я парень в таких делах робкий. (Парню давно уже перевалило за тридцать, и он знал, что значит проморгать свою любовь.) – Надо что-то делать.
Наступил третий, затем четвёртый день, а человек действия в нём так и не проявился. Вмешалась судьба. Когда напоследок командированный задержался на заветном участке и, пряча глаза, пробормотал о том, что «теперь неизвестно, когда снова сюда приедет», Антонина с наигранной мечтательностью протянула: «Э-эх, какого мужика теряем! У нас таких днём с огнём не сыщешь». Юхан Антонович окаменел и не сразу понял, кто за него выпалил далёким ватным голосом: «Поедешь со мной в Эстонию – не потеряешь!» И дальнейшее происходило уже в туманном спокойном сне: «Мне-то, в Эстонию? Я со своей Двины – никуда. А вы давайте-ка – к нам!» – «Ты это... серьёзно?» – «Чего ж не серьёзно. Я баба прямая, что думаю, то и говорю».
Антонина не зря хвалила стеснительного жениха: голова и руки на месте, добропорядочен, мягок, предупредителен, специалист классный. Начальство охотно согласилось принять его на работу и даже пообещало помочь с квартирой. С родиной Юхан Антонович расставался безрадостно, но, пожалуй, больше сожалел бы, если пришлось бы навсегда расстаться с Антониной, которую так и не смог уговорить переселиться в Прибалтику.
Однако радостей семейная жизнь приносила мало. Характер у Антонины оказался командирский, требовательный, а мужу хотелось покоя. Приходилось же соответствовать, едва ли и не в самых мелких деталях быть на высоте, иначе жди грозного «мужчина ты или нет?». «Тоня, ты бы уж помягче-то», – урезонивала дочь Надежда Силовна, тёща и тайная союзница Юхана Антоновича; Антонина же – в сущности, человек беззлобный, но не по-северному шумно-темпераментный, мудрому совету не следовала. Родителям Юхана Антоновича невестка сразу не пришлась по душе, почуяли: отныне покоя сыну не будет, и однажды, через год, в очередной приезд молодых, не удержались от замечания. «Что вам не так?! – вспылила Антонина и сделала выразительную паузу, от которой комната напряжённо замерла. – Думаете, не знаю, что вы нас, русских, ненавидите?» За родителей ответил обычно покладистый Юхан Антонович, не на шутку обиженный несправедливостью: «Мы не любим только тех, кто хамит!» А это был уже вызов.
Разошлись они через три месяца. Как раз тогда Юхан Антонович и получил обещанную квартиру. Тут пошли сокращения, задержки зарплат, завод остановился... Подвернулась работа на автобазе; и поскольку Юхан Антонович был ещё и водителем со стажем, то не раздумывая устроился на новое место. Возвращаться домой и оформляться туда, откуда не так давно уволился, не хотелось.
Сольвычегодский рейс удивил Юхана Антоновича неухоженностью дороги, невинно-простодушной дикостью обступающих её полей и лесов – и малочисленностью пассажиров, благодаря чему в салоне сохранялась свойская, домашняя атмосфера. Никто не толпился, не галдел; каждый находил место, не торопясь присаживался и либо принимался беседовать с соседом, либо смотрел за окно, думая ни о чём.
Шло время, уже и Эстония отделилась, а домой Юхан Антонович не спешил: привык к приветливым, сговорчивым северянам, к своей просторной, небогато обставленной квартире, к знакомым, к праздничным, по-русски затяжным посиделкам – и к холостой жизни, которая, чем дальше уходили годы, тем глубже затягивала его в свою беззаботную, беспечальную заводь. Мать с отцом он изредка навещал, но жить в родительском доме не желал. И, в конце концов, не мог он представить, что больше никогда не совершит этого «домашнего», мирного рейса под аккомпанемент безвольной тряски и упрямого дребезжания. Спросили бы у Киика: что его по-настоящему держит на архангельской земле? – поразмыслив, он бы ответил: дорога, да, именно дорога на Сольвычегодск, такая, какая есть, захолустная, убогая, и не иная, и что в отрыве от неё он здесь – никто, и что прямой путь ему тогда – домой, в Эстонию... О былой женитьбе Киик не жалел (как не жалел ни о чём вообще), и не оставлял надежды повстречать ту «настоящую», которая украсит и, что тоже не лишнее, облегчит ему жизнь. И которой сам украсит и – не будучи по натуре человеком эгоистичным и безответственным, – даст Бог, облегчит жизнь. Но откуда она возьмётся? – риторически вопрошал себя Юхан Антонович и вздыхал, уповая на свой автобус: вот где прекрасное место для знакомства!
Со временем это перешло в навязчивую идею: здесь, на «обжитой территории», всё устроится лучше, надёжней, чем в другом месте и с чьей-то помощью, – каковую Юхан Антонович решительно отвергал, приравнивая её к услугам бюро знакомств. Но автобус на помощь не приходил, и его флегматичный шофёр, словно терпеливый зритель затянувшегося спектакля, с лёгкой иронией думал на давно привычном русском: «Как ждать устану – тогда точно кто-то и появится».
Вышло, однако, совсем иначе и самым непонятным образом.
Было это в тёплое майское утро, когда солнце весело осматривало землю, уверенное в том, что ему удастся до вечера высушить её после обильных дождей. Автобус вырулил на площадку, развернулся и смолк, будто что-то в нём оборвалось. Река фиолетово сверкала, церковь светилась, как после недавней побелки, и радостно возносила в слепящее небо азиатские шапки куполов. Даже левый берег сегодня не казался чужим и пустынным: он обещал близость городка, наверняка привлекательного и чем-то таинственного.
– Сейчас помогу, – с торопливой предупредительностью Киик вскинул руки к женщине средних лет, по очереди опускавшей на землю небольшие, до отказа набитые хозяйственные сумки.
– Да я уж всё, спасибо, – та скользнула по коренастой фигуре водителя благодарно-виноватыми глазами, словно оправдывалась, что сумок всего три. – Ну, до парома разве...
Спускались под овражек, ближе к осторожно поплёскивавшей о выглаженный песок воде, и Юхан Антонович с запоздалым узнаванием косился на плотное серое платье, свободно облегающее невысокую округлую фигуру, от которой веяло не по-девчоночьи подвижным чем-то, а, скорее, успокоенно-женским: да, он видел уже эту пассажирку, раз или два. Но почему не приметил тёплых зеленовато-серых, с ленцою, глаз, так располагающих к себе и словно бы заранее за что-то благодарных? А теперь вот и уходить от них не хочется, так стоял бы в ожидании парома хоть целый час, лишь бы разговорить новую знакомую, рассказать и о себе – наверняка выслушает и поймёт. «Во мне течёт русская кровь, – улыбнулся про себя Юхан Антонович: – Душа нараспашку!»
Но паром уже равнодушно полз навстречу, а спешить с расспросами Юхан Антонович не умел. Потому пожаловались друг другу на плохую дорогу, на допотопную паромную переправу, на позднюю весну... и разошлись в шуме моторов и людских голосов.
«Хороша... Да, хороша... – отмечал Юхан Антонович, задумчиво ведя машину обратно под окрепшим и, пожалуй, уже слишком жарким солнцем. – Поближе бы познакомиться, да, поближе... Но сначала узнать, да, сначала узнать, что и как, замужем ли, разведена?» Он не беспокоился, не строил планы, но в душе непрошено поселилась греющая надежда: а вдруг – оно, долгожданное? «Не торопиться... Сначала узнать...»
Прошла неделя, за ней другая... И через месяц Юхан Антонович почувствовал нечто вроде досады. Значит, встреча была никчёмной? Значит, надежда напрасно осветила его жизнь? Если раньше Киик спокойно оглядывал пассажиров, рассевшихся по салону, то теперь обидчиво бросал взгляд в зеркало («все сели?») и решительно трогался с места едва ли не за минуту до времени отправления.
Не придёт. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.
Юхан Антонович догадывался, что на шестом десятке в нём проснулся, вызрел тот самый человек действия, который нередко был необходим ему в жизни, да только человек этот, засучивший рукава и готовый ко многому, вынужден томиться в бездействии. «Я готов узнать, что она замужем, и никогда её потом больше не видеть, – огорчённо думал он. – Но только сначала – встретить её! Чем ей не нравится мой автобус? Чем она – попутками добирается?» (первое время он всматривался в окна редких машин, что шли от переправы и обратно).
Итак, решительность требовала проявления. Находиться одному было невмоготу, к знакомым идти не хотелось, настоящего друга в Котласе Киик за пятнадцать лет попросту не нашёл. Пробовал бродить по городу – так легче думалось и вероятность встречи с исчезнувшей пассажиркой возрастала, – но хватило его ненадолго: бродить, собственно, было негде. Этот беспорядочно застроенный пятиэтажками город Юхану Антоновичу так и не смог полюбиться, да и как пришлось бы объяснять блуждания случайным знакомым? И тогда он поехал однажды в Сольвычегодск: по понедельникам до пристани совершался всего один рейс, закреплённый за другим водителем.
Против ожидания, напарник даже и не спросил Юхана Антоновича о цели поездки, а паромщик Фёдор пригласительно развёл руками: «О-о, Антоныч! К нам в город пожаловал? Небось присмотрел кого».
Река пенилась от сильного ветра, другой берег снова казался чужим, потому что небо обложили тучи и срывался по-осеннему холодный дождик, хотя время близилось всего лишь к середине августа. По улицам одноэтажного деревянного городка тоже порывисто гулял ветер, заносил на них мелкие дождевые капли и врассыпную гнал бледнеющие листья берёз и тополей. Редкие прохожие спешили куда-то, не глядя по сторонам; город выглядел покинутым и сонным, если не мёртвым. Юхан Антонович вышел по совсем уж деревенской улочке в болотистую низину; за низиной по-прежнему строились в кривую линию какие-то приземлённые домики, и за деревянной изгородью высилась надменной башней Введенская церковь, творение именитых промышленников Строгановых, основавших в этом необжитом, глухом углу Русского Севера солеварни и сам город, который стал знаменит на всю Россию. Юхан Антонович благоговейно и с какой-то мистической тишиной в душе рассматривал богатые орнаменты стен, ярко-радостные изразцы, архитектурные детали, роскошно-излишние и в то же время необходимые, и поняв, наконец, что ему не постигнуть, не объять всей этой безудержной красоты, спустился в скверик к шумному фонтану-роднику – освежить лицо, глотнуть воды (пожалев об этом: она оказалась перенасыщенной солями), осмыслить, сидя на влажной скамейке, необычность и важность своих впечатлений... Потом долго изучал искусство «строгановской школы» – музей занимал прибрежную Благовещенскую церковь: динамично-сюжетные росписи стен, огромный, неохватный иконостас с алтарными воротами, поблёскивающими слюдой, золочёные иконы, причудливые предметы церковной утвари. Позволили подняться на колокольню, и он загляделся на низкие сумрачные леса за чёрным разбросом городских домиков, на размашистую холодно-серую реку, по которой в незапамятные времена бесстрашно, в неведомое, плыли будущие новопоселенцы, те, кого так манил край света...
«Не зря мы встретились тогда, – справедливо утешал себя Юхан Антонович. – Без неё не увидел бы такой красоты – тяжёл на подъём. Ну, и нечего жалеть!» Он решил хотя бы раз в году навещать беззвучный меланхоличный городок, напитываться его покоем и непостижимой красотой строгановских церквей. Истинно: ничто не происходит зря! На левый берег отныне Юхан Антонович смотрел с чувством стеснённым и щемящим, с каким-то даже отголоском гордости, – гордости за то, что приобщён к фантастически богатому, знатному прошлому города, и прошлое это неведомо никому живёт в нём, Юхане Антоновиче, ежедневно возрождаясь и расцветая. Он увлечённо представлял себя в давнем Сольвычегодске то простым путником в шуме ярмарок, телег, перекликов возводящих сказочные храмы мужиков-строителей, то работником иконописной, или ювелирной, или пусть золотошвейной мастерской, то политическим ссыльным начала XIX века, соседом, скажем, Сталина (на дом которого ему указывала музейная смотрительница), сидящим при свете керосинки и слушающим вечный, как время, осенний дождь, лупцующий крепко сбитый деревянный тротуар... И оттого ему становилось весело и одновременно грустно, – но то была красивая, одухотворённая, возвышенная грусть!
Осень задышала глубже, и деревья уже сами, без помощи ветра, отпускали на волю жёлтые, оранжевые, лимонные, золотистые листья, не ожидая бабьего лета. В очередной раз Юхан Антонович приехал к переправе – и сжалось сердце при виде тоскливой береговой полосы, – будто если придётся пережить Сольвычегодску ещё несколько таких осеней, город исчезнет, как бесследно исчезают заброшенные русские деревни. Паром уже стоял готовым к отплытию, легко гружённый «бобиком», парой легковушек и десятком жителей соседних селений. Новые пассажиры быстро расселись по салону, согреваясь: с реки пронизывающе дуло, и Юхан Антонович, жалея их, быстро закрыл двери. Уютно, по-дружески заурчал мотор, Киик бросил прощальный взгляд на реку, на сирый берег, на паром, и... что-то пронзило тяжёлым холодом, ударило под сердце. На пароме – в сапожках, тёплой куртке, в тёплом платке, узнаваемая из тысяч – сидела на скамейке среди прочих пассажиров... она – не она? она – не она? она – не она?
Она – не она? – билось в мозгу, колотилось сердцем. – Она – не она?
Автобус рявкнул, дрогнул, угрожающе загудел и рванулся к реке. Колёса легко прошли по рыхлому и почему-то упругому, как грунт, песку, и грубо, жёстко громыхнули по настилу парома.
Юхан Антонович пьяно и победительно высунулся в окно, крикнул паромщику Фёдору (получилось почти фальцетом):
– Отправляй!
– Ты чё, Антоныч? – Фёдор застыл как замороженный, но тут же послушно включил мотор: значит, что-то случилось, значит, так надо.
Берег и паром разделила тонкая полоска воды. Паромщик Фёдор уже спокойно посмотрел на бессмысленно, странно замолкший и словно пустой автобус, и показалось почему-то паромщику: ничего не знающий, недоумевающий, он, Фёдор, понимает в происходящем больше, чем все остальные. «Его же уволят, ненормального», – только и подумал жалостливо.
И зря пожалел! Юхан Антонович не боялся увольнения. Он прощался с просёлочной романтикой. Потому что неделю назад пришло известие: весной построят мост и хорошую дорогу.
добавить комментарий
|
комментарии (нет)
|
